больше скота, чем у других, у того будут отбирать скот?
Словом, 
те самые вопросы, 
какие я слышал, 
когда в прошлом году сидел в
плену, 
в басмаческой банде Закирбая под Алайским хребтом.
И все это тоном безразличным, 
с примечаниями: 
"так говорят", 
с
выражением лица, 
долженствующим мне показать, 
что, 
мол, 
сам-то он этому не
верит, 
и самооправданием: 
мы, 
мол, 
дикие, 
ничего не знаем, 
и с лицемерными
выражениями восхищения всем, 
что под видом вопросов им высказано.
Кто передо мной? Хитрый враг или простак, 
обманутый врагами? Простак
столь "дипломатически" не мог бы высказываться. Передо мною враг. Но я
все-таки отвечаю ему объяснениями, 
которые давать считаю своим долгом всюду,
чтоб
опровергать ту гнусную ложь, 
какую распространяют враги по Памиру.
Может быть, что-либо из моих слов и будет передано другим Угульчею, женой
Турсуна, или Мамат-Ахуном?.. Слушают меня внимательно, 
поддакивают,
соглашаются...
Однако уже 12 часов ночи. Дежурить будем по три часа -- до шести утра.
Предоставляю Мешкову выбор часов его дежурства. 
Он хочет утром, 
потому что
сейчас валится с ног от усталости. 
Оно и лучше, 
я спать не хочу. Мамат-Ахун
просится ночевать в юрту. Ладно!
Мешков спит в палатке. Я с винтовкой брожу вокруг. Луна л отчаянный
ветер с юга. 
Рвет и мечет палатку. Слышу: 
в юрте -- разговоры. Говорят
киргизы с Мамат-Ахуном. 
По обилию русских слов, 
названий, 
имен и по многим
мне известным киргизским словам я 
понимаю направление речи, 
хотя киргизского
языка и не знаю. 
Речь -- о колхозах. Мамат-Ахун ругает колхозы. Рассказывает
о них самые невероятные истории, 
и киргизы сочувственно ахают. Иногда речь
затихает, -- собеседники шепчутся. Шопот прерывается громкими восклицаниями,
иногда -- вздохами, иногда -- смехом. 
Потом речь переходит на отряд
пограничников, 
пришедший на Памир, 
чтобы закрыть границу. Это сейчас
основная тема всех разговоров в восточнопамирских горах. Мамат-Ахун
услужливо сообщает все, что ему известно. Потом говорит о нашей экспедиции:
сколько у нас красноармейцев, 
на какие группы мы делимся, 
кто куда пошел, у
кого какое оружие, -- ну, решительно все! Меня берет злоба. Надо бы выкинуть
Мамат-Ахуна из юрты, 
но поздно. 
Да и не навесишь же на его рот замок, 
не
здесь разболтает, так в другом месте, 
в другое время...
Второй час ночи. Юрта затихает. Луна над горами -- на юге. Глядеть на
юг -- в подлунной темени ничего не видно. 
Очень холодно. 
Ночь морозна. Я в
фуфайке, свитере, полушубке, 
плаще, шапке-ушанке -- и все же мерзну.
Моментами хочется спать. Налево спят, мерно дышат яки. 
Спит верблюд в
"отдельной комнате" -- в разрушенной лачуге. Спит собака у юрты на ветру,
сопит и не слышит, когда я к ней подхожу. Завидую всем спящим. 
Время с двух
до трех тянется особенно медленно. У меня полная уверенность в спокойствии
ночи, 
В том, что никто и ничто не потревожит нас. Можно бы спать, 
не дежуря,
но нельзя нарушать порядка, 
который раз навсегда установлен, поскольку в
горах есть басмачи.
Луна ушла за горы, 
и ветер стих. Теперь он обыкновенный, 
в нем нет
ярости. Курю в ладони. 
Сижу на седле, перед палаткой. Изредка прокричат и
снова молчат гуси на озере. 
На востоке от горизонта -- острозубчатой линии
гребня гор -- поднялось мерцающее созвездие. 
Оно все правее и выше. 
Редкие,
за горами, 
вспыхивают зарницы. Стоят, не двигаясь, 
длинные
темные облака. Из юрты доносятся сопенье и храп. Як просыпается,
встает, снова ложится и сопит. Хочется писать стихи, 
складываются слова, 
но
мозг отказывается работать. Я все же изрядно устал.
Наконец 3 часа ночи. Бужу Мешкова и ложусь спать. Я горд собою:
тринадцать часов верхом и полночи дежурства на высоте в четыре тысячи метров
1