ему, 
а другие, мол, 
"сельсоветские", приведены сюда, 
чтобы Угульча доила их.
К подобным объяснениям, 
к ссылкам на сельсовет я уже привык, 
и в конце
концов не все ли равно, 
кому принадлежат яки?
Идем втроем в юрту пить молоко. Прежде чем войти в юрту, окидываю
взглядом окрестности. Впереди -- моренные бугры, 
сзади -- пустыня, мелкие
камни, 
слева -- озеро, 
справа -- морены. Уныло, 
но очень спокойно.
Рассчитываю: если кто подойдет или подъедет, залает собака Турсуна. А людей,
кроме нас и Турсуна с женой и братом 
(все в юрте), кругом нет.
Разговоры с Турсуном -- по-русски, 
он вполне прилично знает русский
язык. Я с Мешковым варим шурпу (суп), коротая время, 
чтобы меньше дежурить.
И сидим мы в юрте до полуночи.
Лает собака. Выходим. Луна, 
и из, лунного света -- человек, 
пешеход, 
с
длинной палкой, бородат, оборван. Вводим его в юрту, 
он -- таджик, 
он прошел
сегодня шестьдесят километров, 
никто, 
кроме таджиков, 
здесь так ходить не
может. Он идет с Хох-Дары (Шах-Дары) 
в Мургаб, 
с собой у него, 
кроме
запасной пары джюрапов 
(шерстяных чулок), нет ничего -- ни еды, 
ни теплой
одежды. 
Он как дервиш. 
Объясняюсь с ним по-шугнански, разговариваю об общих
знакомых -- шахдаринцах Карашире, 
Зикраке, Хувак-беке и других, 
с которыми
встречался в 
прошлом году.
Поим его чаем и вместе едим шурпу.
Киргизы обращаются с таджиком свысока. Ведь он безропотен, 
беззащитен и
нишщ! 
Ведь, 
зайдя сюда для ночевки, 
он рассчитывал только на их
гостеприимство, на их подачки!
Турсун рассказывает о себе. Объясняет, что он "караульщик" рабата
(превращенного в груду камней!), что считает своей обязанностью давать приют
проходящим, кипятить чай и что за это ему платят "кто сколько даст".
Желающим он доставляет за плату и топливо. 
Раньше здесь жил старик Суфи, 
он
умер в прошлом году. Турсун здесь несколько месяцев, родом он из Аличурской
долины, 
нигде за всю свою жизнь,
кроме окрестных гор и Поста Памирского, 
не бывал. А разговор у нас идет
"светский". Но как объяснить Турсуну самые простые вещи: 
что такое
автомобиль, электрическая лампочка, море, 
пароход, семиэтажный дом -- дом с
двумя тысячами жителей? И отец Турсуна, по его словам, 
нигде дальше Поста
Памирского не бывал, 
и никто из аличурских киргизов не бывал... Спрашиваю:
Неужели никто не бывал, 
ну, 
в Ташкенте или в Оше?
Не знаю... Может быть, Шо-Киргиз был 
(и после паузы)... может быть,
Камчибек. 
..
Сколько скрытого яда! Шо-Киргиз -- главарь басмаческой банды, 
недавно
пойманный. А после этой порции яда, 
надо поправиться, 
нейтрализовать
действие его, 
а потому -- "Камчибек"; это председатель местного волостного
Совета, участвовавший в поимке Шо-Киргиза...
И тогда в тон Турсуну я отвечаю:
—- А Ишан-Кул не был?
Ишан-Кул -- старейшина киргизского рода хадырша, 
кочующего в Аличурской
долине, 
крупный бай, 
поддерживающий прямые связи с британской разведкой: 
в
прошлом году, например, 
к нему "в гости" приезжал из Кашгарии английский
офицер, 
переодетый муллой и... с трубкой в зубах. 
С этим "муллой" в прошлом
году мы, 
работая в Аличуре, 
в одном из ущелий едва не встретились.
Турсун отвечает мне:
-- Пока, кажется, не был!
Заходит речь о колхозах. Турсун проявляет своеобразный живой интерес:
правда ли, 
что здесь будут колхозы? Правда ли, 
что все жены будут общие?
Правда ли, что можно будет есть только то, что разрешено "на бумажке", 
а
всего остального нельзя будет есть? Правда ли, что сошьют одно очень большое
одеяло и в него всех вместе станут укладывать спать? Правда ли, что у кого
110