с гранатом; 
заканчиваю записью о пегматитах, 
кварцевых жилах... Над озером
-- гряда гор, 
за нею, 
выше, 
вторая, 
снежная...
Полтора часа отдыхаем таким образом у озера после многочасового
маршрута, 
но сегодня надо ехать до темноты.
В 
5 часов 30 минут мы выезжаем дальше.
Морены. 
Синие цветики. У озера -- лунки с жидкостью, похожей на нефть,
очевидно продукт разложения водорослей. Морены кончаются, и путь
продолжается по совершенно гладкой, похожей на большое корыто долине, 
без
валунов, 
без камней, 
только песок да кустики терескена. Справа и слева --
две моренные гряды, 
как обрушенные крепостные стены, что легли по длине
долины, 
за ними склоны "бортовых" гор. Заболоченное, 
высохшее озерцо, 
по
которому бродит кулик, 
еще один тоненький "нефтяной источник"...
Часа через два пути долина кончилась, 
мы снова в моренах, 
а затем в
нагромождении крупных скал. Видно озеро Газ-Куль (Гусиное озеро) 
и гору, ту,
что над Сасык-Кулем, 
и большую дорогу к перевалу Тагаркакты.
Мамат-Ахун с вьючной лошадью, 
которую ведет в поводу, отстал в хаосе
громадных черных скалистых глыб. Внизу далеко, у Газ-Куля, замечаю восемь
всадников и одинокую юрту. Четверо из всадников подъезжают к юрте, 
остальные
исчезли. 
Спешившись, 
поджидая Мамат-Ахуна, 
наблюдаю вдвоем с Мешковым за
ними.
Наконец видим рыжее пятно: Мамат-Ахун в своем рыжем, 
крашенном луком,
кашгарском халате, на рыжей лошаденке догоняет нас, за ним тащится вьючная,
и мы едем дальше, 
и дикие скалы кончаются, 
и мы движемся уже параллельно
боковой дороге. Поблескивают озеро Туз-Куль и другие озера. У одного из них
—- 
семь всадников...
Солнце за нами уже почти припало к горам. 
В его косых лучах хорошо
видно озеро Сасык-Куль, 
к нему именно мы и направляемся. Я привык видеть на
нем гусей, 
но на этот раз 
(гляжу в бинокль) 
их почему-то нет, они, 
вероятно,
кем-нибудь вспугнуты.
Мамат-Ахун сегодня веселый, 
и мы тоже веселы, 
всю дорогу в пути
перешучивались. Другой караванщик ругался бы, 
делая такой многочасовой
переход, 
а этот -- ничего, едет, болтая ногами. А ведь три из четырех
лошадей принадлежат ему. Он не горюет, что они устали.
Галопом подъезжаем к рабату, высящемуся у озера СасыкКуль. Рабат
совершенно разрушен. А рядом с его руинами и со второй, разрушенной каменной
постройкой стоит одинокая юрта. Вокруг -- неимоверная грязь после
проходившего здесь скота.
В юрте -- два молодых киргиза и одна столь же молодая киргизка.
Встречают нас неприветливо, 
но на вопрос, 
есть ли у них молоко, 
отвечают:
"бар" 
(есть). Киргизы -- два брата, 
одного из них зовут Турсун, женщина --
его жена, 
ее зовут Угульча.
Приехали мы в 
9 часов 10 минут вечера, 
солнце уже скрылось за горами,
было холодно. После тринадцатичасового перехода мы устали -- и люди и
лошади; 
мы сделали больше восьмидесяти километров, 
а теперь еще немало
возни: ставим палатку, вносим в нее вещи, 
батуем лошадей. 
В юрте кипятится
молоко.
Сегодня мне и Мешкову дежурить вдвоем, 
значит спать каждому по четыре
часа.
Подъезжает верблюд с терескеном, -- это брат Турсуна привез нам
топливо. Вместе с Турсуном он загоняет овец в разрушенную хибару,
закладывает на метр в высоту вход большими камнями.
Я гляжу на семерку яков, пасущихся на болотных кочках, возле участка
воды, 
оставшегося от высохщшего ручья. 
Огромные, 
лохматые, 
тяжелые, 
они
пощипывают чахлую травку. Турсун говорит, что один из кутасов принадлежит
109