границы такое движение киргизов. Эти дни -- последние, 
когда происходит
своеобразное размежевание: баи, родня басмачей, 
сами тайные басмачи бегут за
границу, беднота -- та, что не боится своих родовых старейшин, -- остается.
Граница закрывается! Басмаческому своеволью -- конец!
Мы с Мешковым едем весело, 
переговариваясь со встречными, 
но злимся на
загроможденный верблюдами путь. У озер верблюжий караван кончился. На спуске
из-за морены показывается красноармеец. Увидел нас, 
снял винтовку с плеча, 
и
-- опрометью, 
галопом назад. 
Кричим ему, 
скачем карьером за ним, -- он от
нас, 
не распознав в нас своих. Вылетаем за морену. Красноармеец этот --
дозвор тылового охранения -- докладывает начальству, 
и в 
охранении --
возбуждение. А когда мы приблизились -- недоумение, 
затем улыбки и
приветствия. Спрашивают: далеко ли ушли верблюды, 
колонна, насколько
растянулись, когда лагерь? Сзади, 
говорят, никого нет, только два
красноармейца остались у ближайшего озерка.
Середина дня. Отряд шел навстречу нам полтора часа. 
Мы прощаемся и
продолжаем путь.
В юрте у озера Сасык-Куль
В 1931 году в моих маршрутах по Восточному Памиру мне постоянно
приходилось заезжать в юрты одиноких киргизов. Многие из них -- родственники
крупных памирских баев -- были тесно связаны с басмачами и, 
ставя свои юрты
под перевалами, 
возле скрещения горных тропинок, 
на берегах мелких озер,
несли у басмачей службу разведки и наблюдения. Такой наблюдатель по приказу
главаря своей банды должен был маскироваться, изображая собой мирного
пастуха, бедняка, 
которому и жить-то больше негде, кроме как на этом вот
неудобном для выпаса скота месте.
Мы, 
участники экспедиции, частенько вынуждены бывали кочевать именно в
таких юртах, 
и это было все же безопасней, 
чем устраивать ночлег, жечь
костры в стороне от них, -- безопасней потому, что мы, 
ложась, 
например,
спать у дверей, 
создавали такую обстановку, при которой хозяин юрты, 
даже
при всем желании, 
не мог бы до утра навлечь на нас басмачей, 
а днем, 
в
седлах и при оружии, 
врасплох мы не могли быть застигнуты.
Мне кажется не лишним рассказать об одной из таких ночевок, 
приведя
запись из моего дневника, 
сделанную в июле 1931 года. 
В тот раз я заехал в
такую юрту вместе с Мешковым и караванщиком Мамат-Ахуном. Маленький кашгарец
Мамат-Ахун обладал длинными черными усиками, устремленными, 
как стрелки, 
в
обе стороны от его узкого, туго обтянутого коричневой кожей лица. 
Он был
человеком азартным, легко возбудимым, 
фанатичным в своей религиозной
приверженности к реакционным муллам и ишанам, 
человеком, 
который всегда мог
нас предать басмачам и которого нам приходилось остерегаться" Обычно он был
самым шумным из всех караванщиков, 
и эмоциональность его до такой степени не
имела предела, 
что однажды, 
например, 
разозлившись на свою лошадь, 
он
откусил у нее кончик уха; другой раз, играя в "бараньи позвонки" -- азартную
игру, подобную нашим "костяшкам", 
он в споре откусил фалангу пальца у
другого, игравшего с ним караванщика. 
Надо сказать, что при этом дело
обошлось без особой обиды пострадавшего на Мамат-Ахуна, 
и через несколько
минут после сделанной мною перевязки они продолжали игру как ни в чем не
бывало, 
а я опять слышал из своей палатки гортанные, 
азартные возгласы...
Но перехожу к записи из моего дневника:
‚.. Чукур-Куль. Тихое озеро. Чуть заболоченные берега, 
окаймленные
зеленой травой. 
В воде у берега -- миллионы красных палочек --
представителей местной, 
высокогорной фауны.
Развьючиваемся у развалин сложенной из камней лачуги, 
на самом берегу.
Собираем кизяк. Мешков и Мамат-Ахун быстро раскладывают костер. Лошади
пасутся, 
я делаю заметки в полевой книжке -- перечисляю граниты, 
образцы
которых взял на перевале Харгуш: 
обильный слюдою двуслюдяной гранит, розовый
гранит с биотитом, мусковитовый гранит и тонкозернистый мусковитовый гранит
108