группами. Все эти киргизы -- баи, 
те, что, ненавидя советскую власть, бегут
от нее.
За афганским поселением -- излучина реки. 
На левом берегу -- высокие
нагромождения морен, 
на правом -- морены так же высоки. 
Река сужается,
входит в ущелье. 
Справа берег перед ущельем загроможден валунами и
гранитными глыбам". 
В ущелье стены над берегом скалисты и прикрыты
обвалившимися породами. 
Река в нескольких местах подмывает стену ущелья,
едем по воде. Тут две, 
сложенные из камней искусственные стенки -- подобие
хибарок. Чуть дальше, 
на зеленом берегу --лунки воды, 
одна из них черная.
Подъезжаю, -- нефть? Едем быстрым шагом. Мамат-Ахун со своими легкими
вьюками не отстает.
Выбравшись из ущелья, 
встречаем двух таджиков верхом на ослах. Гонят
корову. Говорят, что до развалин рабата Харгуш (то-есть до Мазар-Тепе)
километра полтора. Тогда берем наискосок, 
сокращая путь: от берега забираем
вправо вверх по тропинке. Внизу, чуть дальше, 
в устье Харгуша вижу рабат --
целенький, 
не разрушенный. Уже 10 часов 20 минут; 
мы ехали четыре часа,
сделали километров тридцать пять. Таджики сказали, что следующий рабат --
Мац, 
а там еще один переход -- Лянгар, то-есть место слияния реки Памир с
ВаханДарьей, -- начало Пянджа.
Едем к руслу Харгуша, 
все поднимаясь. 
На афганской стороне морены
кончились, 
перед нами открытая долина, 
широкая, 
покатая, 
постепенно и очень
далеко от берега переходящая в склон Ваханского хребта. А немного выше устья
Харгуша, 
с афганской стороны, -- большой приток; наискось, 
с востока, 
он
режет морены, 
уходит в их глубь, и морены
с ним похожи на отдельную, врезанную в эти безмерные пространства
страну.
Устье Харгуша. 
Громадные осыпи. Узко. Тропа хороша и наезжена. Глыбы
гранитов. Поднимаемся. Высоко над нами -- два дыма, 
стада. Здесь, 
в каменной
лачуге без крыши -- семья киргиза. Киргизка доит овец. Задерживаемся. Киргиз
беден, у него нет юрты, 
он пытается накрыть лачугу чием. Говорит, что вчера
перекочевал сюда из Лянгара. Выпиваем по кружке молока, 
угощаю детей
конфетами и сахаром.
Выше в километре -- еще стада. Спрашиваю киргиза 
(Мешков хорошо говорит
по-киргизски): кто там? Говорит, что не был там, 
не знает, но как будто
таджики. Едем дальше. Налево, 
высоко на склоне -- аул, 
сложенный из камней.
Перед аулом -- две юрты. А в русле реки -- двух- и трехметровые
растрескавшиеся пласты твердого, как лед, снега. Тропа заворачивает вправо,
а впереди, 
в расступившихся горах, -- опять нагроможденья морен и маленькое
озерко. 
Мы уже очень высоко, 
долина расширяется, 
выравнивается, 
и вот озеро,
большое озеро Харгуш, 
километра три в длину и с полкилометра в ширину.
Медленно огибаем его. Местность чудесна, потому что над озером гигантские
обрывистые склоны и южный хребет исполосован снегами. Справа -- граниты
измяты, 
черны, 
странны, 
словно вар, 
смятый сильной рукою, 
выпятившийся между
пальцами и искромсанный, 
застывший в падении на лету.
Оглядывая скалы, 
собирая образцы, 
замечаю спускающихся со склона по
лощине трех всадников, там, 
где нет никакой тропы. Поворачиваю коня, скачу
им навстречу галопом. Мешков скачет за мной. 
Машет им, 
чтоб ехали к нам.
Подъезжают киргизы. Узнаю: 
один из них тот, -- борода, 
точно подбритая, --
тот, с бегающими глазами, который был в юрте, 
в кочевке, где мы пили айран.
Он узнает нас, расплывается в медовой улыбке, выражает удивление, что видит
нас здесь и спрашивает, где остальные трое. Конечно, 
вместо ответов я сам,
через Мешкова, 
выспрашиваю его, куда едет.
В Тагаркакты.
Зачем?
К знакомому, 
в сельсовет.
106