покрытая снегом. 
Очень осторожно, чтоб лошади не переломали ноги,
поднимаемся.
9 часов утра. Перевал. Ждем каравана, 
он мучается далеко внизу на
подъеме. 
Кручи снега здесь так тверды, 
что я и мой спутник художник Данилов
устраиваем катанье: взойдя на склон, катимся, 
сапоги заменяют лыжи, 
катимся
с пьяною быстротой вниз. Я скатился два раза. Чудесно! Считаю пульс: 160! 
И
все же чувствую себя превосходно, хочется петь и смеяться. 
Мы рассчитываем
вместе: высота здесь не меньше пяти с половиной тысяч метров над уровнем
моря.
Ждем каравана. 
Записываю геологию; строение местности можно себе
представить следующим образом: 
граниты обнажаются в ряде мест, 
а осадочные
породы как бы присыпают их сверху. Большое региональное распространение
гранитов позволяет предположить наличие больших гранитных масс на глубине. У
устья реки Тамда обнажаются полого-падающие на юг, почти строго широтного
простирания осадочные породы, 
сильно измененные близостью гранитной
интрузии. 
Выше, 
до перевала Кумды, 
оба водораздела реки сложены
исключительно гранита ми. 
Гранит -- среднезернистый, 
биотитовый, иногда
двуслюдистый, 
но по внешнему облику должен быть отнесен к более глубоким и
центральным частям интрузии, 
нежели тот, что встретился нам у перевала
Кара-Белес. 
В верховьях реки Тамда, под перевалом, 
видны скалистые
обнажения. Хребет зазубрен -- множество пиков...
Э9 часов 35 минут. Начинаем спуск. Впереди вниз -- "корыто" троговой
долины, 
а вдали -- Афганистан: 
слепительные снега Ваханокого хребта. Он,
пожалуй, 
не менее грандиозен, 
чем Заалайский хребет.
Спуск крут только десять-пятнадцать минут, затем ровен, полог, легок,
-- долина, 
как гигантский лоток для катанья яиц. Фотографирую спутников и
свою лошадь на фоне хребта. Речка -- уже многоводная -- приток реки Памир, 
к
которой спускаемся. 
Реки Памир, 
впрочем, 
не видно, -- в долине впереди два
больших перегиба -- ступени террас. Безлюдье полное. Белые, 
вроде клевера,
цветки. Трава хороша. 
Склоны по сторонам мягки, 
вообще весь рельеф мягок.
В 11 часов мы -- на бугристой террасе, 
она над долиной реки Памир,
невидимой далеко внизу. Мы поворачиваем налево, 
почти на восток. Юдин далеко
впереди, 
и я не вижу его. Еду по его следам. Остальные отстали. 
В террасу
входят один за другим мысы правобережья, 
между мысами -- лощины, 
в лощинах
нет ничего, никого. 
Но вот направо -- три лошади. 
Значит, близко кочевье?
Три лошади, 
привязанные к колышкам, 
вбитым в землю. Никакого кочевья,
однако, 
нигде кругом нет.
Только следы конских и ячьих копыт. Тараненко нагоняет меня. 
Едем
молча, 
а Таранеяко редко молчит.
12 часов. Все то же, 
только впереди стадо яков. Мелькнули и скрылись
два всадника. Где же кочевье?
В 12. 
30 -- скрытая от всех взоров, 
в ямине лощины, 
кочевка, девять
юрт. Вижу: лошадь Юдина. Встречает меня молодой киргиз, 
принимает лошадь.
Сбатовав свою с лошадью Тараненко, вхожу в юрту. Юдин уже, как Будда, на
почетном месте и уже поглощает всякую молочную снедь. Киргизы удивлены нашим
появлением: 
"узункулак" 
("длинное ухо") 
о нас им еще ничего не оказал.
Подъезжают остальные. Киргизы, 
видно, 
напуганы. 
Один, 
с подбритой
бородой, 
нервничает: бегают глаза. Взаимные угощения: айран, молоко,
шоколад, -- и за едой -- разговоры. Кочевка семьи Шо-Киргиза, 
главаря
басмаческой банды, 
который сейчас в Афганистане -- в четырех километрах
отсюда...
Через полчаса выезжаем дальше. Спуск по лощине, 
к последней террасе,
над рекою Памир. 
Проехали километра три. Видна река, 
вдали -- озеро
Зор-Куль.
"Это центральный пункт земли и неба. Там есть озеро, 
и в нем обитает
дракон", -- писал об этом месте китайский путешественник Суэнь Цзянь.
103