начальства решить 
то или иное, 
но 
он думает, 
что рисковать не стоит, 
так как
риск может кончиться просто: 
"и люди пропадут, и коней не станет, и
солончаки останутся". Лучше всего, мол, 
"от греха подальше". В. согласился и
приказав Даде собирать вещи, 
сам поехал собирать образцы, 
а я пошел
описывать последний разрез. Быстро закончили это дело и в четыре часа
выступили в Тагаркакты... 
"
Маршрут к Зор-Кулю
В следующем, 
1931 году вместе с Юдиным я вновь оказался в Аличурской
долине. 
На этот раз с нами работали петрограф Н. 
С. Каткова, художник Д. С.
Данилов, 
коллектор В. А. 
Зимин и несколько других сотрудников экспедиции.
Как и прежде, чтоб охватить работой возможно больший район, 
мы мелкими
группами часто разъезжались по разным маршрутам. 
Наш небольшой караван в
таких случаях оставался на основной базе, 
охраняемой двумя-тремя из
предоставленных нам шести бойцов-пограничников. Другие поочередно ездили с
нами. 
Со мною чаще всего ездил красноармеец Поликарп Гурьяныч Мешков, 
с
которым я так сдружился, что он стал моим самым надежным, 
верным и любимым
спутником во всех моих странствиях в том году на Памире.
День за днем я писал дневник. Обстановка на Восточном Памире попрежнему
была тревожной, 
напряженной, 
и потому записи о тектонике и стратиграфии
пройденных мест чередовались с записями об отставленной боевой тревоге. Дни
были похожи один на другой, 
и я выбираю наугад отрывок из этих записей, 
два
обыденных дня, 
ничем особенным не ознаменованных, 
а просто характеризующих
некоторые интересные места и само путешествие по Памиру в ту последнюю перед
приходом погранотряда неделю, 
которую я провел в верховых маршрутах у самой
восточнопамирской границы. Погранотряд, 
впервые придя туда, поставив новые
заставы там, 
где их прежде не было, 
сменив на старых постах маленькие,
несшие караульную службу кавалерийские гарнизоны, 
накрепко закрыл советскую
государственную границу, отрезав пути на Памир всяческим басмаческим бандам,
организованным иностранной империалистической разведкой.
Вот запись в моем дневнике от 22 июля 1931 года. Этот день застал меня
в пути из Аличурской долины к перевалу Кумды:
‚.. Выехали в 
7 часов 18 минут утра, наспех выпив по кружке чаю.
Сегодня мы -- ввосьмером: Юдин, 
я, 
художник Данилов, 
бойцы Тараненко и
Мешков, 
караванщики Дада-ходжа, Али и Мамат-Ахун. 
С нами две вьючные лошади.
На Юдине оказался халат из купленных в Мургабе у китайских купцов...
Халат -- это защитная одежда здесь, 
на Большом Памире. Так ездят, когда
хотят, чтобы, 
приняв издали всадника за местного кочевого киргиза, 
на него
не обращали бы особенно пристального внимания.
Холод. Боец Тараненко спешивается, идет пешком, 
чтобы согреться. Мешков
едет, 
в валенках. Тараненко старается не отстать от лошади. 
Но попробуйте
итти пешком на подъем, 
на такой -- около пяти тысяч метров -- высоте, 
в
полушубке, 
в полном вооружении! Тараненко садится в седло. Бугристое
замерзшее болотце хрустит под копытами. Здесь только что стаял снег: трава
прошлогодняя, желтая, мертвая. Снег пластами и до сих пор лежит в долинке.
Слева течет ручей, течет оттуда, где, кажется, перевал. Впрочем, ручьи текут
отовсюду, 
а многие не текут -- замерзли, 
а солнечные лучи еще 
не дошли до
долины.
Поднимаемся на моренный амфитеатр, 
опетляя его по льдистым буграм, 
по
камням, 
по трясинной почве. 
И здесь обнаруживается, что налево нет перевала,
а он, 
вероятно, 
с правой стороны цирка. Склоны снежны, 
снег плотный и
сверкающий, 
как белая жесть. Лошади скользят, местами приходится
спешиваться. Направо -- моренная терраса, 
мы выбрались на нее, 
ищем тропу:
по корке снега, 
по склону видны чьи-то давнишние
следы. 
Подъем очень крут, невероятно каменист, 
—- осыпь, 
местами
102