и в его строгие распоряжения по каравану никогда не решался вмешиваться даже Юдин. В караване был превосходный порядок, лошади были здоровы, сыты, чисты, безупречно подкованы. Турды-Ахун, выбирая место для лагеря в самых голых каменистых долинах, каким-то верхним чутьем умел находить площадки травы, пусть чахлой и мелкорослой, но все же способной насытить лошадей за время ночной стоянки. Турды-Ахун был в наилучших отношениях с Юдиным и со всеми сотрудниками экспедиции, которые чувствовали к нему неподдельное уважение. Кто мог бы подумать, что на двадцать девятый день пути Турды-Ахун плюнет на все и уйдет, бросив Юдина и остальных караванщикоз и лошадей, уйдет назад, со встречным порожним караваном ишаков, возвращающихся с Высоких Гор. Завалится на ишака, как байбак, как изленившийся тунеядец. И забудет даже захватить с собой свои личные пожитки, оставив их в разминувшемся с ишаками юдинском караване. Никто, конечно, и менее всех сам Турды-Ахун, не мог бы предвидеть этого, но все-таки на двадцать девятый день пути именно так и получилось. И во всем виноват был даже не Юдин, даже не погибшая Турды-Ахунова лошадь, а один ее хвост, потому что все остальные беды можно было б забыть, но этой беды Турды-Ахун не мог преодолеть никаким мужеством, никаким напряжением воли. Как часто бывает, все началось с пустяка. Просто Юдин впал в амбицию, когда вовсе мог бы не делать этого. Ну, кто же не знает норова горных речонок? От высоты, от разреженного воздуха, что ли, эти речушки обладают характером весьма неустойчивым, ведут себя ничуть не лучше самого заядлого неврастеника: то у них спокойствие и благорасположение ко всему на свете, то вдруг раздраженность и совершенно неуемное бешенство. Конечно, Юдин превосходно знал, что вечер наиболее неблагоприятное время для речных переправ, что по вечерам воды в реках иной раз вдвое больше, чем утром, когда солнце еще не коснулось верховий, не растопило слежавшиеся за ночь снега, не нависло над миром угрозой шипучих лавин, камнепадов и новых трещин в теле каждого прилепившегося к скалистым склонам ледника. Юдин знал это превосходно и, вероятно, сам распорядился бы раскинуть лагерь на берегу бурной мутносерой реки, к которой подошел караван после тридцатикилометрового перехода. К несчастью, однако, Юдин весь день ехал позади каравана, полный геологических недоумений, злой от явной неспособности их разрешить. Что такое в самом деле? На карте значится палеозой, осадочные породы, а тут вместо морских отложений, изволите ли видеть, гранит! Уже второй день экспедиция идет по гранитной интрузии, едва-едва прикрытой тонкими наносами современных отложений. Горы справа и слева -- обнаженный гранит, валуны в реке -- гранитные, остатки морен по бортам долины тоже гранитные. Вот только возраста интрузии пока никак не определить, -- Юдин тщетно всматривается в гребни дальних хребтов, выискивая контактную зону. Вчера на нашем пути попалась одна бровка с осадочной свитой, но сколько ни искал в ней фауну Юдин, ничего не нашел, а так на глаз и по цвету похоже на юру. Определять на глаз, конечно, недопустимо, надо непременно найти фауну. И если окажется, что гранитом прорвана юра, значит это молодой альпийский гранит, и если это действительно так... Но в самый разгар своих размышлений Юдин внезапно увидел впереди себя реку, караван, сбившийся у реки, и караванщиков во главе с Турды-Ахуном, развьючивающих первую лошадь. Юдин глянул на солнце, -- до заката оставалось еще никак не менее двух часов, а за два часа караван прошел бы, по меньшей мере, восемь километров, и потом, кто все-таки начальник экспедиции? Турды-Ахун мог бы спросить у него разрешения, а не располагаться лагерем там, где ему захочется... 92