пешком...
Где уж тут в этих долинах гоняться галопом и рысью! 
И форсу в том мало
и не перед кем форсить, разве что перед рыжим сурком, 
вставшим на задние
лапы и удивленно, 
с верещанием провожающим давно не виданный караван; или
перед крутыми рогами мертвых архаров, что разбросаны бескормицей здесь и там
и торчат между сухими камнями, 
напоминая путникам о смертельных объятиях
снежных буранов, 
бушующих здесь зимою всегда, 
а летом -- в дурную, 
облачную
погоду?.. Какой уж там форс! 
И самому-то нелегко подскакивать в седле, ибо
даже такое подскакивание учащает дыхание и биение сердца, заставляя всадника
не забывать о разреженном воздухе диких горных высот...
Я еду мерным, 
спокойным шагом, 
еду каждый день с утра и до тьмы, 
чуть
покачиваясь в седле по десять-двенадцать часов подряд. А бывает, и по
четырнадцать, 
по шестнадцать... Я втянулся в такую жизнь. Нагнешься,
переезжая вброд какую-нибудь речушку, 
зачерпнешь кружкой воды, 
достанешь из
кармана добрый кусище сахару, -- незаменимый в высокогорье продукт питания!
—- макаешь сахар в ледяную, чистую, 
как бесцветное пламя, 
воду, 
сосешь
кусок, 
запиваешь маленькими глотками. 
И чувствуешь, 
как усталость проходит,
словно обновляется весь организм... Дальше, 
дальше, 
без остановки, --
сегодня маршрут большой, 
такой же, как был вчера и как будет завтра...
А киргизская, мохнатая, лохматая, маленькая лошадка несет тебя
неустанно, 
неотвратимо, как сама судьба твоя, через бесконечный Восточный
Памир.
Хорошая это жизнь!..
Уход Турды-Ахуна
Пока караванбаши -- "главой каравана" -- был громадный, 
сдержанный и
солидный узбек Турды-Ахун, Юдин мог быть совершенно спокоен за груз и за
каждую из двадцати четырех вьючных лошадей. Восемнадцать из них были куплены
Юдиным для экспедиции в расчете на то, что по окончании работ их удастся
выгодно продать, 
окупив даже стоимость всего истраченного на них фуража.
Шесть принадлежали самим караванщикам: 
Салиму -- одна, 
Насыру -- две,
Кимсану -- две и самому Турды-Ахуну -- одна: мелкорослый, 
гривастый мерин
буланой масти, 
с рыжими, 
всегда вздрагивающими ушами, 
на котором Турды-Ахун,
важно восседая поверх вьюка, 
предводительствовал растянувшимся караваном.
Обличье Турды-Ахуна не соответствовало его сущности; толстый,
осанистый, 
до самых ушей заросший седеющей бородою, 
Турды-Ахун держался
величественно, 
разговаривал медленно и уверенно, 
не тратя слов даром и
никогда не роняя собственного достоинства. 
Он походил скорее всего на
какогонибудь зажиревшего самаркандского купца эмирских времен, 
чем на
бедняка и бродягу, всю свою жизнь проплутавшего с караванами по всем
пустынным горным тропам срединной Азии. Только маленькие шустрые глазки,
юля, 
как мыши, 
под седыми насупленными бровями, 
выдавали посторонним это
противоречие между внешностью его и характером. ТурдыАхун казался
неповоротливым и ленивым, 
а в действительности был быстр в движениях,
сноровист и весьма энергичен. Казался жирным, 
а если б снять с него халат,
под халатом обнаружились бы не складки жировых отложений, а связки
превосходно развитых мускулов, натренированных постоянной возней с тяжелыми
вьюками, 
ежедневным передвижением и борьбою со стихиями ветра, 
горной воды и
пустынь. Стихией самого Турды-Ахуна были, 
конечно, лошади, 
которых он знал
во всех решительно проявлениях их многообразного лошадиного бытия. 
Знал так,
как опытный механик знает свою машину, как искусный певец -- все оттенки и
свойства своего голоса. 
Он любил лошадей внимательной и взыскующею любовью,
независимо от их принадлежности и от своих официальных обязанностей. Если бы
его кровный враг неправильно заседлал своего коня, Турды-Ахун, наверное,
позабыв о личной вражде, 
подошел бы к врагу и прежде всего поправил бы его
седло так, чтоб оно не могло намять коню холку или бака.
Караванщики, 
избрав его старшиной каравана, 
безусловно подчинялись ему,
91