Юдин легонько дает камчи своему коню. Все лошади горячи по утрам, 
пока
сыты и не измучены дневным переходом. Всадники выезжают вперед, 
караван
вытягивается вслед колеблющейся цепочкой. Словно никто никогда не
задерживался в этой пустынной каменистой долине, -- экспедиция ровным,
медленным, 
походным шагом движется на юго-восток. Карававаншики,
взгромоздившись поверх вьюков, 
однотонно заводят длинную-длинную,
неинтересную, 
древнюю песню...
Забота о лошадях
Удивительно: в юности, 
где-нибудь на городской улице, 
в тополевой
аллее, мне всегда хотелось проскочить добрый кусок пути галопом или проехать
его крупной, размашистой рысью. Может быть, 
это объяснялось тщеславным
желанием покрасоваться перед случайными прохожими, может быть, 
в этом
сказывался кавалерийский задор, 
приобретенный во время гражданской войны в
саратовских, 
тюльпанных степях, 
где мне попадались 
отличные крупные кони, 
из
тех, что поразбежались с купеческих конных заводов, когда купцы спасались от
подступившей к ним революции.
Но здесь, 
в бесплодных, 
безлюдных высокогорных долинах, 
в подъемах и
спусках на горной тропе, 
в экспедиционном походе, 
я никогда не впадал в
наезднический раж, -- иной раз за неделю пути не пробовал ехать иначе, как
шагом, 
или изредка мелкой, 
трусящей юргой. Такой медленности движения
требовала походная дисциплина. 
Конь выбран был не на день, 
не на два, 
а на
долгие месяцы ежедневного передвижения, 
и надо было о нем заботиться больше,
чем о себе. 
В самом деле, что стал бы делать путник в этих горах, если б
внезапно лишился коня? Сотни скучных, 
одинаковых километров проходили на
такой высоте над уровнем моря, 
что непривычному человеку не под силу было бы
итти здесь пешком. 
Разреженный воздух не милостив, -- полчаса пройти даже
налегке, и то начнешь задыхаться, 
а уж что, коли ты во всей амуниции, 
в
полушубке, 
с винтовкою на плече! Человек задыхается, и лошади трудно, 
тем
более трудно, ведь несет она на себе и человека и седло с четырьмя кобурами,
набитыми всем, 
что всаднику в пути может понадобиться: 
и двумя консервными
банками, 
и коробкой с фотопластинками, 
плиткою шоколада, 
и пачкой галет, и
альбомом для рисования, 
и геологическим молотком, мешочками с образцами
горных пород 
(их бывает с полпуда, 
а то и с пуд), и пистолетными патронами,
и кусками сахара, 
кружкой и ложкой, 
полевым дневником, 
и мало ли чем еще? А
в передних кобурчатах уж непременно неприкосновенный запас ячменя, 
не меньше
четырех килограммов. Да еще привьючки сзади и спереди: брезентовый плащ,
запасная фуфайка, 
ватная куртка...
Чуть подъемчик, -- лошадь дышит чаще и тяжелее, 
а если надо преодолеть
перевал, 
то лучше ни 
о чем другом и не думать, 
кроме как о лошадином
трепещущем сердце, 
от напряженной работы которого ходит взад и вперед потная
лошадиная грудь, так что если, 
нагнувшись над гривой, 
приложишь ладонь,
ощущаешь будто быстрые удары тяжелого молота. Следи, 
чтоб они через меру не
участились, иначе, 
пропадай твое дело: 
не скажет лошадь, 
не возмутится, 
не
остановится сама, 
а доведет себя до последнего, 
до смертного вздоха, сразу,
будто без всякой причины повалится на бок, 
словно кто-то вдруг размашисто
ударил ее по всем четырем ногам... Повалится, 
и если ты ловок и успел
соскочить, 
то увидишь на ее шершавых губах кровавую пену и не захочешь
взглянуть ей в круглые, жухнущие глаза, которые стынут, как омут,
затянувшийся мутною пленкой еще не затвердевшего льда... И поймешь тогда: ты
убийца, убийца верного своего друга, которого не жалел, 
к которому был
бесчеловечно жесток...
Не раз вот так гибли лошади на этих перевалах из одной каменистой
долины в другую, 
и караванщики с безмолвным осуждением начинали развьючивать
какую-либо из лошадей каравана, чтоб распределить вьюк на других лошадей, 
а
эту предоставить несчастливому, недоброму всаднику, который
и захотел бы -- из самолюбия, -- да не может подниматься дальше
90