все ли тренчики налицо. Я торопливо зарисовываю на листе ватмана ощерившийся
над лагерем острозубый мертвый хребет, на переднем плане изображаю
оплетающий камни ручей, 
посапывающих, 
жующих ячмень лошадей. 
Караванщики
стелют на земле брезент, на брезент -- ситцевый, 
с красными розанами отрез,
заменяющий скатерть. Ставят по краю эмалированные кружки, 
алюминиевые миски,
пиалы, 
насыпают на скатерть горстку крупнозернистой соли. 
Сюда же бросают из
мешка груду застарелых, 
окаменевших пшеничных лепешек.
С гор низвергается ветер, 
он без запаха, чист и остер. Солнце сверкает
на льду ручья, лед потрескивает, на нем, 
просыпаясь, 
переливаются радугой
крупные, 
холодные капли.
Караванбаши, 
"глава каравана", подходит к костру, сзывает всех к
разостланному брезенту. Юдин, 
в ушанке, 
в полушубке, 
торопит людей, 
садится
на угол брезента, 
подогнув, 
как принято в Азии, 
ноги. Дробит камнем на
согнутой ладони лепешку. Два караванщика, 
наложив на края котла полы
халатов, ухватывают его с двух сторон, 
подносят к брезенту, ставят возле, 
на
землю, 
подпирают камнями. 
Караванбаши, 
огладив ладонями бороду, произносит:
"Алла акбар!", сует руки в котел, разрывает жилистыми руками горячее мясо,
подрезает сухожилия кривым ножом, 
накладывает куски в подставляемые миски.
Люди на брезенте расселись в кружок, некоторые полулежат, другие
предпочитают есть, лежа на животе, расставив над миской локти. Обжигая
пальцы, 
отгрызают от мяса сначала самые мягкие, 
самые 
нежные части.
Откуда-то появляются мухи, -- даже здесь оводы и мухи: 
они, 
очевидно,
путешествуют с караваном.
Лошади на коновязи доедают ячмень, 
опускают морды, 
на которых болтаются
опустевшие торбы, 
обмахиваются длинными хвостами. 
Люди пьют чай, 
сладкий,
переслащенный почти в сироп. 
Размачивают в нем осколки лепешек. 
От чая по
телу расходится приятное тепло. 
Разговаривать некогда и неохота.
Люди и лошади сыты. Посуда отправляется в ящик. 
Караванщики увязывают в
мешок остатки несожженного навоза, 
он, 
подсохнув за день пути, 
весьма
пригодится вечером, 
на новой стоянке. Юдин первым несет седло к своей
лошади, 
набрасывает на гладкую спину, притирает его к спине, 
водя им взад и
вперед, 
подбирает под животом болтающиеся подпруги, подтягивает их сильным
рывком. Лошадь хитро надула живот, 
но Юдина не проведешь. 
"Подбери живот,
скотина!" -- вполголоса ругается Юдин и, как бочку ободом, 
затягивает лошадь
подпругами. Лошадь покорно и недовольно кряхтит, оглядываясь на своего
властелина в половину круглого глаза. Юдин шлепает ее по морде, 
и она,
тряхнув гривой и головой, 
отворачивается.
Караванщики вьючат лошадей, 
и лошади вырываются из их рук, озоруя,
распушив хвосты, 
летят по долине, 
громыхают
привьючками, 
но вьюков не сбросить; покуралесив, 
одна за другой
останавливаются и, 
скаля зубы, 
щиплют под корень сухую, короткую
солончаковую травку.
Солнце вздымается выше. 
Люди в полной готовности, обвешанные поверх
полушубков оружием, 
сумками, 
биноклями, 
измерительными приборами, 
тяжело
бултыхаются в седла и, 
навалившись локтями на луку, ждут. Лошади
переминаются с ноги на ногу, обнюхивают одна другую.
Вместо лагеря -- топчущийся караван, 
загорелые, молчаливые всадники.
След лагеря -- пустой, 
замусоренный клочок земли, 
возвращенный людьми
долине, 
отданный в чистку и дезинфекцию протяжным ветрам и колючим лучам
горного жестокого солнца.
Юдин и я шагом объезжаем границы ночной стоянки, -- во всех
направлениях пересекаем площадку. Всматриваемся под копыта: нет ли забытого
колышка, 
оброненной ложки или веревки? Глядим на часы, -- от момента
пробуждения прошло уже два часа, 
надо выступать, скорее, нечего мешкать!
Юдин кричит караванщикам, 
спрашивая, 
все ли готово. Они отвечают: 
"Хозэр
(сейчас), 
товарыш началнык!.. 
"
89