единственным из всех районов Горно-Бадахшанской области, 
в котором мне вновь
побывать не пришлось.
Утро в лагере
Мургаб остался далеко позади. Теперь, углубившись своей маленькой
группой в восточнопамирские горы, 
мы совсем оторвались от внешнего мира, 
от
населенных пунктов, 
от редких постов. 
Мы предоставлены только самим себе, --
питаемся лишь тем, что везем с собой в нашем маленьком караване. Изредка,
когда нам удастся купить живого барана у встречных кочевых киргизов, 
мы
отвергаем приевшиеся нам консервы. Бывает, заехав в какую-нибудь
уединившуюся 
в глухом ущелье юрту, 
мы лакомимся кислым молоком или кумысом.
Каждый день мы в пути; снова настает утро, 
и снова нам собираться в
путь!..
Рассвет. Воздух плоской каменистой долины жестко прозрачен. 
Этим
разреженным воздухом по утрам еще тяжелей дышать, -- может быть, 
потому, что
в палатках морозно? Земля вокруг палаток промерзла и обледенела. Снега на
горах озаряются солнцем. 
Скинув одеяла, 
дрожа от холода, 
мы натягиваем на
себя захолодевшие сапоги, 
надеваем шапки-ушанки и дубленые полушубки.
Караванщики в ватных кашгарских халатах, сутулясь и ежась, 
потирая руки,
собирают вокруг палаток навоз. Прикрывая огонь полою халата, разжигают
костер, и от костра вдоль долины тянется едкий, 
синеватый дымок. Другие
караванщики уходят ловить 
спутанных, 
но
все-таки разбредшихся лошадей. Лошади нелепой припрыжкою норовят
продлить призрачную свободу.
Люди, 
позевывая, 
выходят из палаток, 
подкованными каблуками пробивают
корочку льда, 
с вечера перекрывшую журчащий ручей. Вода в ручье за ночь
почти иссякла, -- между нею и корочкой льда образовалось воздушное, 
полое
пространство. Лед, ломаясь, 
тонко и музыкально звенит.
Люди ополаскивают посиневшие руки ледяною водой, 
осторожно, чтоб не
содрать наболевшую кожу, вытирают их полотенцами. Лица умывать нельзя, --
лицо смазано вазелином. Иначе, 
ожог от солнца и ветра, 
и кожа повиснет
лоскутьями, 
губы распухнут, покроются сухою коростою язв.
На костре -- чугунный котел, 
в котле серыми пузырьками бурлит варево:
баранье мясо без всяких приправ.
Лошади, 
недовольно понурив головы, 
толкаясь, 
табуном приближаются к
лагерю, 
караванщики неспешно идут позади, 
понукают их безразличным
прицокиванием и покрикиванием. Люди выдергивают стойки и колышки, 
палатки,
шурша, 
падают как подкошенные. Люди ерзают по полотнищам коленями и руками;
заложив в полотнища разобранные стойки и колышки, 
скатывают палатки в тугие,
круглые свертки, 
стоймя суют их в мешки, 
долго -- в четыре руки --
утряхивают. Ягтаны, 
вьючные сумы, 
ящики, 
мешки с мукою, 
ячменем, 
рисом,
сахаром, 
солью расположены сдвоенными рядами, 
обвязаны попарно хитрой
системой толстых вьючных арканов. Хаос мелких вещей, разбросанных по всему
лагерю, исчезает, -- вещи заложены в сумы и ягтаны. 
Караванщики проверяют
разлапые, 
перевернутые вверх потниками седла, 
скоблят ножом просоленный
конским потом, 
слежавшийся войлок. Другие вьючные, 
огромные седла стоят
длинным тоннелем, 
одно за другим; 
они похожи на пустые, 
выглоданные панцыри
гигантских жуков.
Караванщики вбили в землю железный кол, привязали к нему длинный аркан,
тянут его через весь лагерь, растягивают, обвязывают конец вокруг второго
железного кола. Это коновязь. К коновязи ведут лошадей; 
привязывают одну за
другой по обе стороны аркана, 
головой к голове. Караванбаши наклонился над
раскрытым мешком, 
черпает ячмень ладонями. Ему подставляют торбы, 
он сыплет
в 
каждую по две полные пригоршни пыльного, 
сухого зерна.
На костре, 
в узкогорлых чугунных кувшинах, 
в задымленных чайниках, --
чай, 
он варится, 
словно суп.
Люди проверяют и чистят оружие, 
чинят лопнувшие ремни, 
пересчитывают,
88