Заалайского хребта. Когда-то тут была почтовая станция -- маленький каменный
рабат, одинокий и неуютный. 
Во времена басмачества рабат был разрушен, 
и еще
в 1930 году урочище Бордоба ничем не отличалось от прочих безлюдных мест
Алая и Памира. 
Но в 1932 году жизнь здесь закипела. Другой лагерь
памирстроевцев находился на северном краю Алайской долины, 
в урочище
Сарыташ, 
дотоле обитаемом только в летнее время кочевниками.
Сюда, 
в Сарыташ и Бордобу, весной тридцать второго года съехались
сотрудники самых разнохарактерных отрядов Таджикской комплексной экспедиции.
В Бордобе разместились в палатках геологи группы Д. В. Наливкина, 
альпинисты
центральной группы, 
ботаники, 
зоологи, 
киноработники, художники П.
Староносов и Н. Котов, фотограф-художник В. Лебедев.
Те, кто никогда не бывал на Алае раньше, 
не могли себе даже
представить, как пусто и одиноко чувствовал себя тут случайный путник,
ехавший с Памира или на Памир. 
В период последней волны басмачества это
место считалось одним из самых опасных. Басмачи, 
скрывавшиеся по
бесчисленным боковым ущельям Алая и Заалая, всегда могли неожиданно напасть
на проходящий караван, 
на случайно здесь заночевавшего путника.
В тридцать втором году все бордобинские палатки и юрты были освещены
электричеством, 
под стенами заново строившегося рабата лежали запасы
топлива, вокруг паслись табуны лошадей, радиостанция вела непрерывные
разговоры с Ошем и с Ташкентом, и о прежней "пустынности" этого места люди
только делились воспоминаниями за чайным столом.
Днем в ясный день здесь было жарко -- люди ходили в майках, 
по ночам
наваливался мороз -- люди забирались в пуховые спальные мешки или бродили по
лагерю, 
ежась, 
в полушубках и меховых шапках-ушанках. 
Три с половиной тысячи
метров над уровнем моря давали о себе знать резкими скачками термометра,
пронзительными ветрами, 
холодными густыми дождями, 
а 
в перерывах между ними
-- нестерпимо жгучими солнечными лучами. Загар срывал кожу с носа и шеи,
обветренные губы распухали и трескались, 
а сердце постепенно приучалось
стучать быстрее обычного.
Понаехали к нам сюда эти самые альпинисты! Что их носит? Кому от них
толк? -- обиженно говорил какой-нибудь не слишком молодой научный работник.
-- Лучше бы еще геологов с полдесятка, 
чем этих лазателей!
Товарищи! -- в другом месте, тренируясь на скалах, говорил альпинист.
-- Не забывайте, что мы не спортом заниматься сюда приехали, 
а помогать
научной работе. Вон геологи уже ворчат, что мы ничего не делаем... На
сегодня довольно, 
идемте-ка поскорее к лагерю, 
надо 
еще плов варить, 
а потом
ведь на вечер назначена лекция Наливкина. Ну-ка, милый, 
что такое
палеозой?..
А бес его знает, -- неуверенно отвечал второй альпинист. -- Порода, что
ли, такая... А, нет, вспомнил -- не порода, 
а возраст!
То-то, возраст! Смотри, 
пропишет тебе Дмитрий Васильевич породу... Ты
при всех-то хоть не срамись!..
В лагере шел длинный разговор о геологии, 
о различных породах:
-- Вот старик Мушкетов говорил: Алай и Заалай -- ничего схожего. Алай
—- серые палеозойские известняки, древние породы. 
Заалай -- красные, -- вон
видишь, 
в снегах? Значит, мел! 
Под этим самым массивом Корумды -- складки
меловых песчаников. 
Ты слыхал про идею о громадном тектоническом сближении
двух территорий? Индийский континентальный щит, подъезжает к сибирскому...
Знаешь, что параллельно Алайской долине проходит громадная линия надвига или
даже шариажа...
-- Постой, постой! -- перебил альпинист. -- Что такое шариаж? Я
забыл...
Шариаж? Эх ты, 
память! 
Перемещение гигантского размера масс по пологим
70