день -- такое чувство было у всех, потому что Заалайский хребет медленно
надвигался на нас, 
вырастая сверкающими снегами, 
гигантскими белыми цирками,
словно льдистыми кратерами, 
гранями склонов и чешуйчатыми телами ледников --
7 П. Лукницкий
неправдоподобными, 
нереальными... Я бессилен был разбить ощущение
будоражащей сердце нереальности этого великолепного мира. 
Я спорил с ним
цифрами.
Ну да, 
семь километров над уровнем моря. Так и должно быть. 
Пик Ленина
-- вот он -- 7 
129 метров, 
25 сентября 1928 года там пять минут пробыли
люди. 
Три альпиниста. 
Конечно, 
громадная высота... Да и мы не в низине.
Алай... Да, 
3 100... Ах, цифры, 
какая абстракция! Нет. Чорт его знает, здесь
все ощущается наоборот. Цифры -- самое реальное, 
самое конкретное, что есть
у меня. Ведь они подчиняются мне, 
делай с ними, 
что хочешь: прибавь,
уменьши. 
Можно. А эти горы, этот хребет -- вот он тянется от края до края,
встал, как барьер, 
за которым кончается наша планета. Что может быть за
таким барьером? Ничего. Конечно, 
ничего. Пустота, 
обрыв в межпланетный
эфир... Неужели мы едем туда? Неужели мы будем за этими массивами света и
снега? Едем. Существуем. Такие снега не вставали никогда предо мной, 
ни в
одном моем сновиденье.
Воображение бастует. Я трогаю повод моей оловянной рукой. Я --
скованный, 
ни над чем здесь не властный, малый, 
не настоящий. Конечно, 
я из
этой древесинной овальной коробочки. И я и всадники предо мной, -- они
качаются, 
винтовки торчат над плечами, 
лошади переставляют ноги, 
напряженно
ходят их мышцы. 
Неправда. Все они оловянные.
За гигантским барьером, 
за ослепительно белым, 
вставшим над нами
Заалайским хребтом -- Памир. Что же, наконец, это такое -- Памир? Какой
может быть страна, дерзко занявшая место, 
отведенное воображением для края
света, для обрыва в пустоту межпланетных пространств?
Я одно сейчас знаю твердо: 
сегодняшний день пройдет, и то, что я вижу
сегодня, исчезнет. Никогда я не найду слов, которые могли бы обозначить это
великолепие. 
Но бледный, 
недостижимый Заалайский хребет, 
ты еще много раз
повторишься в жизни каждого, кто хоть раз увидел тебя. Больно и радостно
будет ленинградцу в его прокуренной ленинградской комнате, когда он
проснется, увидев, как наяву, тебя! 
В Ленинграде два с половиной миллиона
жителей, 
но только десятка два человек в Ленинграде могут увидеть такой же
сон.
Сегодня мы идем в Бордобу -- разрушенный рабат на краю Алайской долины,
под самым Заалайским хребтом. Мои спутники фотографируют Корумды. Мои
спутники говорят о геологии и о басмачах. Из травы выбегают жирные рыжие
большие сурки. Встают на задние лапы, 
поднимают к небу передние и
пронзительно верещат. Они не боятся нас и приветствуют нас. 
Наша собака
опрометью кидается к ним. 
Они становятся на четыре лапы и скрываются в
норах. Собака конфузливо бежит
дальше, 
задыхаясь от разреженности воздуха, 
к которой еще не привыкала.
Верблюды раскачиваются, как на волнах. Ветер полосует траву и легонько
свистит. Солнце работает на наших затылках и спинах, 
силясь прожечь
полушубки и шапки. 
Красноармейцы сворачивают цыгарки, 
опустив повода.
Завьюченные лошади похожи на пузатые бочки, 
поставленные на четыре ноги.
Свади -- синий Алайский хребет, с которым расставаться не жалко. Слева --
дымные горы Кашгарии, 
справа -- долина, 
зеленая здесь, 
вдали -- фиолетовая,
и холмы над невидимой рекой Кизыл-Арт. Ни юрт, 
ни кибиток, 
ни птиц, 
ни
людей. Только мы, 
оловянные всадники, погрузились по стремена в траву. Я
бросил повод. 
Тишина. Все молчат.
Немного географии
63