Дневка. Сегодня мы не тронемся с места. Недалеко от палаток --
прямоугольная яма, 
вокруг нее -- пустые консервные банки. Здесь в 1928 году
был лагерь Памирской экспедиции Академии наук. Яма была вырыта для лошадей.
Она заменяла конюшню.
К нам стекаются всадники -- кочевые киргизы. 
Раньше других приехали
Тахтарбай с сыном и Умраллы... Вот еще знакомые люди... Тахтарбай навез
угощений: 
кумыс -- превосходный алайский кумыс, 
катламу -- тончайшую слойку,
жаренную на сале; эпкэ... О, 
эпкэ -- это изысканное угощение. Чтобы
приготовить его, из зарезанного барана вынимают легкие вместе с горлом,
промывают их в воде, 
а когда сойдет кровь, через горло наполняют их молоком,
так, чтоб они сильно раздулись, затем варят этот мешок доотказа, 
пока все
молоко не впитается в легкие. Кстати, варят тоже в молоке, 
причем здесь, 
на
Алае, 
обязательно в ячьем. Эпкэ -- еда нежная, удивительно вкусная!
Тахтарбай ничего не жалеет для нас. Только бы поверили мы в его лучшие
чувства.
Ничего, Тахтарбай, довольно пока и того, что ты уже не активный басмач,
что выбита почва из-под твоих ног, 
а кто поверит в чистоту твоего байского
сердца? 
!
‚ .. Вечер. Почти полная луна. Хорошая видимость. Заалайский хребет
мерцает зеленым светом снегов. 
На всякий случай в лагере усиленная охрана.
Выставлено восемь часовых. Ложимся спать одетыми и сообщаем друг другу
пароль: 
"пуля". Кто знает, что может взбрести в голову тем баям, 
которые
приезжали сегодня к нам в гости?
Переход по Алайской долине 
(Из записей 1930 года)
Травы в метр высотой поднимаются зелены, 
сочны и густы. Цветут
эдельвейсы, 
тюльпаны, 
типчак, 
первоцвет и ирис. Кузнечики нагибают
серебристые метелки сочного ковыля. Среди диких кустов эфедры снуют полевые
мыши.
Пронзительно пахнет полынь. 
Кажется, 
даже ветер цепляется в зарослях
облепихи, чия, 
тамарикса. 
И в тысячу голосов верещат сурки, вставая на
задние лапки у своих норок, 
удивленно, 
по-человечьи, 
разглядывая прохожих.
Сурки -- рыжие, 
жирные, 
ленивые, -- они еще не боятся человека, 
они еще мнят
себя хозяевами этой страны.
Удивительные над нами снега! Сегодня я уменьшался весь день. Ехал в
седле и уменьшался! 
И не только я. Лошади, 
люди, 
верблюды -- весь караван.
Пунктир крошечных точек "а необъятном зеленом пространстве. Словно выбежал в
настоящее весеннее поле досужий мальчуган, сунул руку в карман, 
а в кармане
коробочка -- древесинная, 
овальная, ломкая. 
Положил коробочку на ладонь,
снял легкую крышку и одного за другим двумя пальцами вынул из коробочки
ораву плотно уложенных оловянных всадников. Их бы дома расставить на детском
столе, 
в комнате, 
а 
он вздумал выстроить их гуськом на настоящем зеленеющем
поле, 
под открытым небом, 
под полносветным белым накалом солнца. Выстроил --
и постыдно маленькими, 
несоразмерными с окружающим миром показались 
они ему.
Удивленно распахнул глаза, оглянулся: зеленая долина, 
мрежащий чистый день,
утреннее небо, 
горы, 
снежные горы... Перевел глаза на своих оловянных
всадников и, 
словно впервые поняв, 
громко, разочарованно крикнул: 
"Не
настоящие! 
.. "
Еще раз, уже злобно, 
впервые теряя детство, повторил: 
"Не настоящие!"
-- и кинулся в сторону. А оловянные всадники ожили, 
встрепенулись и
тронулись вперед, 
позвякивая стременами, 
поскрипывая новыми седлами,
подергивая поводами. 
Конечно, 
они были затеряны в таких необъятных
пространствах, 
конечно, 
движение их было таким неощутимо-медленным, 
что
ландшафт вокруг не менялся, 
не перестраивался, 
и присутствие их никак не
отразилось на великом спокойствии полного тишиной мира. 
И они ехали целый
день, 
и одним из них был я, 
а другие были такие же, 
как я, -- товарищи мои,
спутники в этом великолепном путешествии на Памир. 
И мы уменьшались весь
62