эта вот никому не сдает замечательной быстроты.
До заставы оставалось несколько километров, разум уже уверял меня в
удаче, 
а чувства еще спорили с ним. 
Я волновался и даже на этом скаку
прижимал рукой сердце, так размашисто стучавшее, 
и сотню раз повторял себе:
"Неужели проскочим? Проскочим, проскочим!" И в цокоте копыт было
"проскочим", 
и уже в последней долине, 
перед той, где застава, у развалин
старого могильника, 
на зеленой траве я осадил кобылу, спешился и сел на
траву, чтоб в последний раз подождать остальных. Мой спутник спешился тоже и
угостил меня папиросой, 
и когда я закурил ее 
(я не курил уже сутки), 
я
почувствовал, что мы, 
наконец, 
спасены. Вскочив на коней, 
мы присоединились
ко всем и ехали дальше рысью. 
За последним мысом открылась последняя долина,
и в дальнем ее конце я увидел белую полоску заставы. 
Мы ехали шагом, 
зная
уже, что теперь можно ехать шагом, 
и чтобы продлить ощущение радости --
такой полной, 
что в горле от нее была теснота. Медленно мы подъезжали к
заставе. 
На площадке ее, над рекой толпились люди, 
и я понял, что нас
разглядывают в бинокли. Лучшим цветом на земле показался мне зеленый
цвет гимнастерок этих людей. Переехав вброд реку, уже различая
улыбающиеся нам лица, 
я взял крутую тропинку в галоп и выехал наверх, 
на
площадку, 
в гущу пограничников, 
шумно и почтительно обступивших меня. 
Нам
жали наперебой руки, 
со всех сторон бежали красноармейцы, чтоб взглянуть на
нас хоть одним глазком сквозь толпу, и усатый командир отряда, крякнув,
улыбнувшись и положив на плечо мне ладонь, 
сказал:
-- Вот это я понимаю... Выскочить живыми от басмачей!.. Меня трогали,
щупали рваную одежду, 
нас торжественно
повели в здание заставы, 
и командир отряда откупорил бутылку
шампанского. Я спросил, 
откуда шампанское здесь, 
и он, 
добродушно
усмехнувшись, 
сказал:
-- Пейте!.. Для вас все найдем... Потом объясню.
А Любченко, 
милый Любченко, 
начальник заставы, уже тащил нам чистое
красноармейское белье, полотенце и мыло и настраивал свой фотоаппарат.
Вымывшись в фанерной беседке, где желоб превращал горный ручей в душ,
вымывшись там, 
потому что баня была временно занята запасами фуража, 
мы
вернулись в здание заставы, 
и здесь неожиданно кинулся к нам Осман. 
Он
плакал от радости 
(я раньше не верил, что мужчины плачут от радости, 
но он
плакал крупными, 
быстрыми слезами) 
и прижимался к нам, 
говорил, путая слова,
сбиваясь и размазывая по лицу слезы рукавом халата. Осман!.. Живой Осман!..
Он рассказывал и показывал нам свои руки, 
свое тело, 
свои босые ноги. 
И ноги
его были в ранах, 
и руки и тело в ссадинах и крови. 
И тут мы узнали: Осман
прибежал на заставу сейчас, за пятнадцать минут до нас.
Нам рассказали комвзводы:
-- Наблюдали мы за долиной, 
вдруг видим, из-за мыса показался кто-то.
Смотрим -- всадник. Быстро-быстро скачет... Кто такой? -- думаем. Взяли
бинокль, 
смотрим и видим: 
лошади нет, один человек бежит. Ну, как быстро
бежал! Упадет, вскочит, опять бежит -- скорей лошади, честное слово.
Прибежал сюда -- и бух в ноги, плачет, смеется, вставать не хочет, хлопнет
ладонями и твердит: 
"Мэн наш человек... мэн наш человек". Затвердил одно и
сказать ничего не может... Потом руками всплеснул и еще пуще плачет: 
"Юдин
убит, другой товарищ убит, третий тоже убит... Все убиты... Шара-бара взял,
всех убивал... Вай!... Совсем ничего нет... " Ну, подняли мы его, успокоили,
еле добились толку. Повар он ваш, оказывается... 
"Мэн наш человек... 
" Ну и
чудак! Кое-как мы в себя его привели...
Туго пришлось бедняге Осману. Когда нас везли от места нападения в юрту
Тюряхана, Суфи-бек с несколькими басмачами отделился и взял Османа с собой.
Привез Османа в свою юрту. Фанатик Суфи-бек бил Османа, раздел его догола,
56