Поэтому для того только, чтоб сохранить нить повествования, 
сообщу самую
суть дальнейшего.
Помещенные в юрту Тахтарбая, родного брата Закирбая -- главаря банды,
мы были совершенно изолированы от внешнего мира. 
Запертое со всех сторон
глухое ущелье, 
похожее на каменную пробирку, исключало всякую возможность
бегства. Нам, 
однако, 
симпатизировала жена Тахтарбая, умная женщина,
считавшая, 
что участие ее мужа и его брата в басмачестве -- величайший позор
и бедствие для всего рода. Прекрасное знание Юдиным киргизского языка
оказало нам неоценимую услугу, -- тайно от всех старуха осве. домляла нас о
положении в банде, 
о решениях и замыслах ее главарей.
Не слишком приятно было узнать, что Закирбай хочет лично руководить
процедурой казни своих пленников, 
но это желание курбаши давало нам
некоторую отсрочку: в ожидании его "победоносного" возвращения из-под
осажденной им заставы Суфи-Курган нас не трогали. Обстановка несколько раз
менялась то в нашу пользу, то против нас. Неизменно заставляя себя сохранять
внешнее спокойствие, 
не ведая, что произойдет с нами через минуту, мы
старались не терять надежды, ждали счастливой случайности, 
перемены, 
какой
можно было 
© воспользоваться.
Одной из таких случайностей было появление в кочевье молодого киргиза
Джирона, 
бедняка, 
за два года перед тем работавшего в Памирской экспедиции
Академии наук и хорошо знавшего Юдина. Через Джирона нам удалось установить
письменную связь с пограничной заставой.
Семьсот басмачей осаждали эту заставу, но горстке пограничников удалось
отстоять себя до прибытия подкрепления. А когда два эскадрона маневренной
группы прибыли на помощь заставе и погнали банду, для нас наступили новые
критические часы: Закирбай примчался в кочевье с приказанием всем немедленно
бежать через закрытый снегами горный хребет, за границу. 
В банде началась
паника, 
а многие бедняки, 
понимая, 
что им, 
плохо одетым, 
разутым, 
переход
через снега грозит гибелью, 
стали возмущаться. 
Приближенные Закирбая хотели
теперь на скорую руку избавиться от обременявших их пленников, 
но Юдин,
умело оценив обстановку, стал исподволь, 
с огромною силой духа, убеждать
Закирбая, что "кончать" нас тому невыгодно: вот, мол, 
все Закирбаево
"воинство" уже восстает против него, 
он остается один, у него нет иного
выхода, 
кроме как сдаться Красной Армии; 
и если, мол, 
он сохранит нам жизнь,
то и мы, 
в 
свою очередь, 
гарантируем ему жизнь..
Юдин прекрасно понимал психологию жадного, жестокого, корыстолюбивого,
вероломного и трусливого Закирбая. Юдин с удивительным хладнокровием,
сохраняя в разговорах с Закирбаем чувство собственного достоинства, придавая
все большую уверенность и даже властность своему тону, постепенно
воздействовал на Закирбая в нужном нам направлении.
Закирбай метался. То ему приходило в голову немедленно покончить с
нами, 
то страх перед будущим заставлял его верить Юдину, 
и он оберегал нас
от ярости наиболее фанатичных своих соратников... Наконец, когда Закирбай
убедился, что бежать вместе со всей бандой не может, потому что ему грозит
опасность быть убитым своими же; когда скорое появление отряда
красноармейцев в кочевье стало уже несомненным; когда Юдину удалось вселить
в голову растерянного курбаши мысль, 
что единственное спасение для него --
положиться на наше обещание сохранить ему жизнь, -- он предоставил нам
лошадей: скачите сами к заставе, скажите там, 
какой я, Закирбай, 
хороший; 
и
если командир Красной Армии пришлет за мною гонца с обещанием, 
что меня не
тронут, 
я приеду на заставу Суфи-Курган и уже никогда больше не стану
выступать против советской власти!
Но местность между кочевьем Закирбая, 
откуда вся банда уже бежала, 
и
пограничной заставой Суфи-Курган была еще в руках тех сподвижников Закирбая,
которые не сложили оружия. 
От нас самих зависело, 
сумеем ли мы прорваться
сквозь эту группировку басмачей.
54