темной предутренней мглы в розовое утро, 
в солнечный тихий день. 
По узкому,
как труба, ущелью, 
по чуть заметной скалистой тропе, 
над лепечущим ручьем...
Громоздились над нами черные скалы, 
зава
ленные глыбами снега; всей весенней сочностью дышала в лощинах трава;
цеплялись за нас, 
словно предупреждая 
о чем-то, 
темнозеленые лапы арчи.
Голод и жажда, 
неукротимые, 
мучили нас.
Дальше некуда. Врезались в самый Алайский хребет. Высоко, 
почти прямо
над нами, -- снега. 
Они тают, и вода бежит вниз множеством тоненьких струй.
Они соединяются в ручейки, несутся по скалам вниз, распыляются в воздухе
тонкими водопадами. 
Отсюда видно, 
где родился тот ручей, 
над которым мы
ехал". Расширившись, 
он бежит мимо нас, несет с собой мелкие камешки,
скрывается за поворотом. Там, ниже, 
как и десятки других ручьев, 
он вольется
в мутную реку Гульчинку, вдоль которой вчера мы двигались караваном.
Помутнев от размытой глины, 
он сольет свои воды с ней. 
И эти воды помчатся
вниз в широком течении Гульчинки. Будут ворочать острые камни, 
окатывать их,
полировать, 
пока не станут они круглыми валунами. 
Еще на несколько
*миллиметров углубят дно долины, 
помогая тем водам, 
которые за тысячи
лет углубили долину на сотни метров, прорезали в ней крутостенные глухие
ущелья... Шумя и плещась, 
промчатся мимо заставы Суфи-Курган, 
мимо Гульчи,
до Ферганской долины. Здесь, нагретые солнцем, успокоенные, разойдутся
арыками по хлопковым полям, 
по садам абрикосов, дадут им веселую жизнь.
Опять соединятся с другими водами, 
текущими с гор так же, 
как и они... И все
вместе ринутся в многоводную, 
великую Сыр-Дарью, 
которая понесет их сквозь
пески и барханы пустынь до самого Аральского моря, 
где забудут они о своем
рожденье в горах, 
о 
снегах и отвесных скалах, 
о 
своем родстве со всеми
среднеазиатскими реками, 
составляющими Сыр-Дарью и Аму-Дарью и бесследно
исчезающими в знойных азиатских пустынях...
Долгая жизнь и долгий путь у ручья, который сейчас струится над нами,
распыляясь в тонкие водопады. А наша жизнь и наш путь не здесь ли теперь
окончатся? 
..
Налево от нас -- очень крутой, высокий травянистый склон. Направо --
причудливые башни и колодцы конгломератов, когда-то размытых все теми же
горными водами.
А здесь, 
на дне каменной пробирки, -- арчовый лес, 
травяная лужайка,
перерезанная ручьями. Отсюда не убежишь...
На лужайке -- скрытая от всех человеческих взоров кочевка курбаши
Закирбая: шесть юрт. По зеленому склону и в арче -- мирный, 
хоть и
басмаческий скот: яки, 
бараны. А здесь -- женщины, дети, -- у курбаши
большая родовая семья. Все повылезли из юрт поглазеть на пленных.
Нас вводят в юрту. Поднимает голову, 
в упор глядит на нас из глубины
юрты старик Зауэрман. Впрочем, 
мы не удивлены.
-- Вы здесь?
Моргает красными глазами, удрученно здоровается: -- И вас?..
Да, 
вот видите.
А где ваш третий?
Убит.
А... а... убит... Мерзавцы!.. Ну и нам скоро туда же дорога... на этот
раз живым не уйду... -- старик умолкает, понурив голову.
Коротко о том, что было дальше
Находясь в басмаческом плену, 
мы с Юдиным и Зауэрманом оказались
свидетелями многих интересных событий. 
Обо всех этих событиях рассказывается
подробно в другой моей книге -- в повести, полностью посвященной описанию
басмачества в Алай-Гульчинском районе и борьбе с бандою Закирбая. Здесь же
нет места для столь подробного рассказа об одном коротком, хотя и
примечательном эпизоде из наших длительных экспедиционных странствий.
53