загнана, крутой подъем, 
она отстает. Кричу, хочу объяснить: 
"надо
перевьючить ягтаны, 
они падают, сейчас упадут... " Меня не слушают. С
полдюжины камчей впиваются в голову лошади, 
в шею, 
в круп. Лошадь хрипит.
Подпрыгивая на ней, изобретаю тысячи уловок, чтоб удержать равновесие. Конец
подъема, 
черная тьма, 
по отчаянной крутизне -- спуск. Лошадь изнемогла,
уперлась, 
подскочили темные, 
в мохнатых шапках, 
нещадно лупят ее, 
она
дрожит, тяжело дышит, 
стоит. Мне жалко ее, 
спрыгиваю. 
Ноги еще не
отморожены: больно. 
Тяну лошадь за повод, 
через плечо. Ступаю -- каждый шаг
на полметра ниже, 
босиком по острым заиндевевшим камням, 
словно по
раскаленным осколкам стекла. Меня с моей лошадью гонят рысью, бегу,
проваливаясь все ниже в темную пропасть. Пересиливаю боль.
Спуск окончился. 
Срыв вниз, река. Поняли наконец, -- ругаясь,
перевьючивают ягтаны. Опять взбираюсь на них, 
еду вприскачку, вброд через
реку: вода как черное масло, 
тяжело шумит и бурлит. Зги не видать. Нет ни
Юдина, 
ни Османа, 
вокруг чужие, 
темные и молчаливые всадники.
До сих пор я угадывал знакомые мне места. 
Отсюда к АкБосоге -- направо.
А мы прямо -- в неизвестность -- вверх по реке, 
по какому-то притоку. Едем
по самому руслу, по мелкой воде, 
густые брызги как лед. Я коченею. От реки
-- влево вверх, 
на кручу, непонятно куда. Из-под копыт осыпаются камни, 
и
падения их я не слышу. 
На миг внизу отразились звезды. 
Пытаюсь запомнить
направление. Черные пятна, -- продираемся сквозь виснущие кусты. 
Шум реки
все слабее, все глуше, далеко внизу, подо мной. Все яростней ветер. Ночь.
Ночь... Меня не трогают и не разговаривают со мной. 
Сколько мы едем -- не
знаю.
Басмаческий лагерь
Ночью мы сидели в юрте, 
в кругу тридцати басмачей, 
по каменным лицам
прыгали отблески красного, жаркого пламени. 
Тянули руки и ноги к костру,
чтоб красный жар вытеснил из нас тот леденящий холод, 
от которого мы
содрогались. Шел пар от нашей мокрой и рваной одежды. 
С отвращением
отворачивались от еды и питья, 
поглощаемых басмачами, 
хоть и не имели ни
маковой росинки во рту с утра. 
И руками, 
на которых запеклась кровь Бойе,
смешавшаяся с глиной и конским потом, 
я отстранил чай, 
предложенный мне
тайно сочувствовавшей нам киргизкой, забитой женой курбаши Тюряхана.
Смотрели на деловитую дележку имущества, 
вынимаемого из наших ягтанов, 
и
угрюмо молчали, 
когда ценнейший хрупкий альтиметр басмачи перешвыривали друг
другу, и нюхали его, 
и прикладывали к ушам: 
не тикает ли? Уславливались не
говорить ни слова друг другу, чтоб басмачи не заподозрили нас в сговоре о
бегстве и, 
зажегшись яростью, 
тут же не прикончили бы нас. Беспокоились о
судьбе Османа, 
который исчез на пути сюда и о котором басмач сказал: 
"Узбека
увезв к себе Суфи-бек. Узбеку хорошо". Слушали завывания ветра, когда вокруг
нас вповалку завалились спать басмачи, 
и передумывали прошедший день,
показавшийся длиннее и многообразнее целого года. И, 
помню, 
не удержались от
печальной улыбки, когда Юдин положил мокрые свои сапоги под голову -- "чтоб
не украли". Лежали, 
тесно прижимаясь друг к другу, чтобы усмирить холодную
дрожь хоть своим собственным теплом, когда погас костер и ледяной ветер,
поддувавший сквозь рваную боковую кошму, пронизывал нас до костей. Спали, 
не
заботясь о том, 
прирежут нас спящих или отложат резню до утра. Проснулись от
грубых толчков и запомнили: черное небо и великолепные звезды, 
стоявшие над
отверстием в своде юрты. 
И не верили сами себе, что на час или два сон увел
нас от всей этой почти фантастической обстановки. Слушали, как трещала
ветвями арчи киргизка, 
вновь раскладывая костер. Снаружи храпели лошади, 
и
до нас доносились понимаемые Юдиным крики спорящих:
-- Куда их еще таскать? Надо тут, сейчас, 
кончать с ними, 
зачем
откладывать это дело?..
‚.. И снова ехали на острых, 
больно поддающих крупах басмаческих
лошадей, 
держась за спину сидящего в седле, 
владеющего нами врага. Ехали из
52