ровной площадке копошащаяся орда басмачей. Что они делают там? Мы,
приближаясь, 
видим: 
там маленькая, 
отдельная, неподвижная группа. 
На краю
площадки, 
над обрывом к реке... Пленные? Да. Их хотят расстрелять. Вот они
встают в ряд. 
Мы ворвались на площадку, 
смешались. 
Внимание басмачей от
пленных отвлечено. Это русские?.. Женщины, 
среди них женщины... У меня
защемило сердце. Меня сбросили с лошади. 
В давке бесящихся, лягающихся
лошадей я верчусь, увертываюсь от топчущихся копыт, -- не задавили бы! 
Из
толпы рвутся выстрелы в воздух. Вот наш карабин, 
басмачи спорят, силясь
исправить его. Смотрю на русских сквозь беснование толпы. 
Они неподвижны. 
ИХ
неподвижность в этой свалке поразительна. Словно они изваяния. Словно они из
красной меди, -- это от заходящего солнца. 
Они стоят рядом: 
три женщины,
четверо мужчин. Женщины -- в высоких сапогах, 
в синих мужских галифе, 
в
свитерах. Разметанные волосы, 
красные лица -- красный свет заливает их
мятущиеся глаза. Слева мужчина: высокий, 
очень сухощавый, узкое, умное лицо,
небритые щеки, 
пестрая тюбетейка, роговые очки... На руках он держит ребенка
лет трех. Ребенок припал лицом к его плечу, боится. Второй мужчина --
коренастый, 
плотный, широкоплечий, 
такими бывают дюжие сибиряки. Белый тулуп
накинут на плечи. 
По груди, на согнутую в локте руку набегает кровь. 
Ранен в
плечо. Третий -- молодой парень в защитной гимнастерке, светловолосый, без
шапки. Чуть позади -- узбек, 
в полосатом халате, молитвенно сложил руки. Его
лица я не помню. 
Все семеро молчат в тоскующем ожидании. 
Ни словом
перекинуться мы не можем, да и не следует, да и что мы сказали © друг другу?
Гвалт забивает уши. 
Их окружают, ведут мимо меня, 
и высокий говорит
женщинам: "... главное не надо бояться... держитесь спокойнее...
все будет хорошо, 
не надо бояться... 
" Их уводят по горной тропе вверх,
откуда валится красный пожар заката. Что сделают с ними?
О, 
теперь-то я знаю, что сделали с ними!
Кто были эти люди, 
мне стало известно значительно позже. Тот высокий, 
с
умным лицом, 
что держал на руках ребенка, -- это был Погребицкий, 
заведующий
Узбекторгом на Посту Памирском, или, 
как в просторечии называют, Пост 
(из-за
реки, 
на которой он расположен) 
на Мургабе. 
Юдин узнал Погребицкого, -- он
встретился с ним год назад на Памире, 
но остальных Юдин не знал так же, 
как
и я. Вся эта группа возвращалась из Мургаба.
Погребицкий, 
заведующий кооперативом Поста Памирского, жил на Памире
три года. Это громадный срок. 
Обычно служащие на Памире живут год, 
самое
большое -- два. Климат тяжел. Четыре тысячи метров высоты над уровнем моря и
отдаленность от всего мира томят людей и расшатывают их здоровье. Немногие
жены едут на Памир за своими мужьями. 
Большинство дожидается их возвращения
в городах Средней Азии. Жена Погребицкого, молодая, 
красивая, 
очень здоровая
женщина, 
поехала вместе с ним на Памир. 
Даже киргизки спускаются в нижние
долины, 
чтобы рожать детей. На такой высоте трудны и опасны роды. 
Но у жены
Погребицкого ребенок родился на Посту Памирском. Все обошлось превосходно,
ребенок был здоровым, розовощеким, 
веселым. 
Осенью этого года кончался срок
памирской службы Погребицкого, 
и жена с ребенком решила уехать раньше, 
чтобы
приготовить в Узбекистане квартиру и наладить хозяйство к возвращению мужа.
Жена Погребицкого -- смелая женщина -- не боялась снегов Ак-Байтала,
высокогорной пустыни Маркансу, усыпанной костями животных, 
перевала
Кизыл-Арт через Заалажжий хребет. Муж не решился пустить ее без себя, поехал
провожать до Алайской долины.
Черемных -- начальник Особого отдела ГПУ на Посту Памирском. Первая
жена его была убита басмачами. 
Он женился вторично. Срок его пребывания на
Памире кончался летом этого года. Вторая жена его, как и жена Погребицкого,
решила уехать раньше. 
Сам Черемных не мог покинуть Поста, 
он поручил жену
Погребицкому.
Ростов -- ташкентский студент, проходящий практику на Памире, -- тот
парень в защитной гимнастерке. 
Он и его жена. 
Они торопились вернуться с
49