и необъятным казалось безлюдье. 
Даже ветер не нарушал покоя высоких
пространств. Над всем этим, 
в лучах солнца, 
синело бестрепетное чистое небо.
И только в одной точке бесновалось галдящее скопище людей. 
Гуща из пеших и
всадников копошилась вокруг троих. 
И если бы внезапно я перенесся отсюда в
дом для буйнопомешанных, 
он показался бы мне тишайшим и спокойнейшим местом
в мире. 
Спокойными здесь были только четыре верблюда, 
Бойе да наши
распотрошенные ягтаны * и тюки, 
которыми распоряжались Закирбай, Суфи-бек,
мулла Таш, старики. Конечно, 
обо всем этом я не думал тогда.
Аркан... За спиной мне вязали руки арканом, 
стягивая узлы. Словно со
стороны наблюдая, 
я рассчитывал: треснут или выдержат плечевые суставы? Они
выдержали, 
и была только острая боль. Меня протолкнули в середину гущи, 
к
разъятым ягтанам. Здесь, 
такой же связанный, 
поддерживаемый басмачами, 
Юдин
называл старикам каждую из вынимаемых ими вещей. 
Старики боялись, 
нет ли
бомбы в ягтанах? К сожалению, 
бомб у нас не было. Закирбай попробовал
записывать вещи 
(это удивило меня), 
но давка разорвала попытку "порядка" в
грабеже, 
басмачи терзали вещи и растаскивали их по щелкам. 
Меня поволокли
назад. Вот было так:
Молодой басмач направляет на меня ружье. Инстинкт подсказывает: 
я
улыбаюсь... Улыбка -- единственное мое оружие... Басмач, 
кривя губы, 
кричит:
он разъярен, 
и дырочка ствола покачивается перед моими глазами. Словно
огненная точка ходит по моей груди -- мускульное ощущение того места, куда
сейчас вопьется пуля... Другой басмач отталкивает ствол, 
прыгает ко мне. Его
прельстили пуговицы на моей брезентовой куртке. Он торопливо срывает их.
Деревянные пуговицы, -- они ломаются под грубыми пальцами.
* 
Вьючные ящики.
Он все-таки их отрывает, одну за другой, шарит в моих карманах --
пусто. Его отталкивают двое других: им тоже надо ощупать меня. 
В маленьком
поясном кармашке моих галифе -- часы на ремешке. Восторженный крик -- рывок,
вижу болтающийся обрывок ремешка... Добытчики убегают, дерясь и стегая друг
друга камчами.
Разве расскажешь все? Было много всякого, пока длился грабеж внизу, на
ложе реки. Таскали из стороны в сторону, накидывались с ножами, 
свистели
камчами, 
направляли мултуки и винтовки, 
потрошили еще раз двадцать, 
самые
отъявленные стремились во что бы то ни стало разделаться с нами, 
и каждый
раз спасала только случайность. Могу сказать: нам исключительно везло в этот
день. Было несколько поползновений снять с меня сапоги, 
но каждый,
пытавшийся завладеть ими, 
бывал оттеснен жадною завистью остальных...
Сапоги! Я все время таил надежду, что удастся бежать. А если снимут? По
острым камням, 
по колючкам, 
по снегу, -- как?.. Какой-то старик развязал мне
руки. От проблеска жалости? Или понадобился аркан? В расчете, что, рискуя
попасть 
в 
сВвоих, 
они не станут стрелять, 
я 
стремился замешаться 
в 
гуще,
стоять теснее, вплотную к басмачам, у меня была тактика: держаться
непринужденно, улыбаться, 
"свободно" ходить. Был нервный, 
почти
инстинктивный учет каждого слова, жеста, движения. Ошибиться нельзя.
Неверное движение, жест, слово -- и пуля или удар ножом обеспечены. 
Вид
страха действует на басмачей, 
как вид крови: 
они стервенеют.
Моя задача -- держаться ближе к Юдину. 
Он понимает язык, 
может
объясняться с ними. 
Он изумительно хладнокровен и не теряет требовательного
тона, так, 
словно он дома, 
сила за ним и он может приказывать. Это
действует. Когда при мне у него выхватили бумажник, 
он что-то властно и
гневно кричал. Его могли тут же убить, 
но ему вернули бумажник с
документами, 
взяв только деньги. Я верил внутренней силе Юдина. 
Я старался
держаться ближе к нему, 
но едва удавалось приблизиться -- нас растаскивали.
Османа я не замечал вовсе. Это понятно: 
он в халате ничем не выделялся из
толпы. Юдину удалось уговорить Закирбая: 
вижу Юдин вскарабкался на круп его
47