всадников -- карьером, 
наметом, 
хлеща друг друга нагайками, 
стреляя, вопя,
пригибаясь к шеям коней, льется из щелок, 
по ложу реки, 
по склонам -- со
всех сторон. Опьянелая, 
бешеная орда, 
суживая круг, пожирает пространство,
отделяющее ее от добычи. Кто скорей до нее дорвется, 
тому больше достанется.
Навстречу, пешком, 
медленными шагами, 
по склону горы спускаются трое.
Двое русских с маузерами в руках, 
один безоружный узбек...
Нас взяли. Как вороны, 
они расклевали нас. Меня захлестнули рев, 
свист,
вой, крики... Десятки рук тянулись ко мне, 
обшаривали меня, рвали,
раздергивали все, что было на мне. Бинокль, 
полевая сумка, маузер, 
анероид,
компас, 
тетрадь
дневника, 
бумаги, все, что висело на мне, 
все, что было в моих
карманах, -- все потонуло в мельканье халатов, 
рук, 
нагаек, 
лошадиных морд и
копыт... Разрывали ремни, 
не успевая снять их с меня. 
Каждый новый предмет
вызывал яростные вопли и драку. Я стоял молча, 
оглушенный, раздавленный. 
И
вдруг я лишился кепки. 
Она исчезла с головы. Мне показалось: 
"это уж
слишком", 
и я стал ожесточенно ругаться, показывая на свою голову. Сейчас я
улыбаюсь, 
вспоминая, 
как тогда, из всего, что со мной делали, возмутило меня
только одно: исчезновение кепки. Почему именно кепка взорвала меня, 
сейчас
мне уже трудно понять. 
Но тогда я ругался неистово и размахивал кулаками.
Самое удивительное: басмачи на мгновение стихли и расступились, оглядывая
друг друга, 
и один молча показал рукою: измятая кепка спокойно лежала под
припрыгивающими копытами лошади. 
Я нырнул под лошадь, 
с силой оттолкнул ее
ногу, выхватил кепку... И басмачи снова сомкнулись вокруг меня.
Когда меня обобрали до нитки, когда драка из-за вещей усилилась и сам я
перестал быть центром внимания, 
я протолкался сквозь толпу. Никто меня не
удерживал. Я побежал к Бойе, 
склонился над ним. 
Он лежал навзничь. Ботинки и
пиджак были сняты с него, 
карманы выворочены наружу, вся грудь залита
клейкою кровью. 
Открытые и уже остекленевшие глаза его закатились, лицо было
белым -- странная зеленая бледность. Я сжал кисть его руки: пульса не было.
Подбежавший вслед за мною, 
так же как и я, 
обчищенный Юдин тоже пытался
прощупать пульс и обнаружить признаки жизни. 
Сомнений, 
однако, 
не было.
-- Убит! -- глухо произнес Юдин.
Я не успел ничего сказать: налетевшие снова басмачи схватывают меня
сзади, ставят на ноги, 
больно загибая мне локти назад. 
Помню, 
я крикнул
сгрудившимся вокруг басмачам, 
головой указывая на тело Бойе:
—- Яман... яман... 
*
Один засмеялся, другой спрыгнул с лошади, 
повернул ее задом. Крепко
держат меня и Юдина. 
Обматывают арканом ноги Бойе, другой конец аркана
привязывают к хвосту лошади. Удар камчой -- и лошадь идет вперед, 
волоча по
камням тело Бойе, 
ставшее вдруг почему-то особенно длинным. 
Вижу: его голова
и откинутые назад руки прыгают с камня на камень. Я забыл, 
что он мертв, 
мне
подумалось: 
"Ему больно", и самому мне вдруг до тошноты больно, 
я вырываюсь,
бегу вслед, 
но у кустов меня снова схватывают, 
а его отвязывают от хвоста
лошади и бросают здесь.
* 
—- Плохо...
Меня вскинули на круп лошади к какому-то басмачу и, 
окруженного оравой
всадников, 
карьером повезли назад, 
через реку, 
туда, 
где стояли наши
верблюды. 
В пестроте халатов мелькнула фигура Юдина: его везли так же, как и
меня.
Первые часы в банде
Вся страна сплеталась из горных хребтов. 
Они сверкали снегами, 
и в
расположении их была величайшая путаница. Множество лощин и долин покоилось
между ними. 
В разные стороны текли реки. Всюду царило глубочайшее безмолвие,
46