‚.. Бойе и Юдин впереди меня. Бойе сразу присел, 
завертелся, вскочил,
корчась и прижимая к груди ладонь.
-- Павел Николаевич, меня убили... Георгий Лазаревич... убили!.. --
голос загнанный и недоуменный.
Юдин был подальше, 
я ближе. Я крикнул (кажется, резко):
-- Бегите... бросайте лошадь, бегите...
Бросил лошадь сам и устремился к нему. Бойе побежал согнувшись,
шатаясь. Шагов десять, и как-то сразу неожиданной преградой -- река. 
Она
была ледяной и очень быстрой, эта река, 
но тогда я этого не заметил, 
я
почувствовал только особую, 
злобную силу сталкивающего меня, 
сбивающего с
ног течения. Бойе упал в реке, 
и его понесло. Я прыгнул на шаг вперед 
("ну
же, ну!.. "), схватил Бойе под плечи -- очень тяжел, обвис, 
вовсе безжизнен,
еле-еле 
(помню трудный упор в мои колена воды) 
выволок его на берег. Пули --
видел их -- по воде хлюпали мягко и глухо. "Тащить дальше?.. 
" -- тело в
руках, как мешок. 
Я споткнулся, упал: 
"нет, не могу... " Положил его на
пригорок гравия, 
побежал зигзагами, пригибаясь, 
споткнулся опять. 
Помню,
падая, 
заметил: 
плоского валуна коснулись одновременно моя рука и пуля.
"Попало?.. 
" "Нет... Дальше" 
(Юдин позже сказал мне: 
"Вижу упал... Ну,
думаю, 
второй тоже")...
Когда я добежал до откоса левобережной террасы, 
я полез, карабкаясь,
вверх по склону. Но он встал надо мной отвесом. Я цеплялся руками и
прокарабкался вверх на несколько метров. 
Земля осыпалась под пальцами. 
В
обычных условиях, 
конечно, 
я не одолел бы такого отвеса. А тогда, помню,
задохнулся и с горечью взглянул на остающиеся несколько метров стены.
Невозможно... У меня не хватало дыхания. Остановился. Правее на узкой осыпи,
как и я, 
остановились Осман и Юдин.
Я пробирался к ним и, увидев маленькую нишу, встал в нее спиною к
скале, встал удобно, крикнул 
(хотелось пить):
-- Георгий Лазаревич! Идите сюда. Тут прикрытие... Юдин посмотрел на
меня, -- он был бледен, 
поразительно
бледен. -- посмотрел и безнадежно махнул рукой:
-- Какое это прикрытие!..
Стрельба прекратилась. Несколько минут выжиданья. Внизу -- галечное
ложе, река. За нею -- высокая стена берега, 
и по кромке, 
то здесь, 
то там,
-- мелькание голов. Под стеною -- четыре спокойных верблюда. Внизу, направо,
-- неподвижно, 
навзничь, 
как вещь, 
лежащий Бойе. 
Над нами сзади уже слышны
крики: 
мы взяты в кольцо. Юдин передал мне карабин:
У меня ничего не выходит... Попробуйте починить. Я тщетно возился с
карабином: 
не закрывался затвор.
Нет, не могу... -- я вернул Юдину испорченный карабин. 
В тот момент
никто из нас не знал 
(да и не думал об этом),
что будет дальше через минуту. Впереди, 
над гребнем террасы появилась
белая тряпка; из щелки напротив карьером вылетел всадник, 
помчался вброд,
через реку, к нам. Я снял с ремня кобуру, спрятал ее в боковую сумку. Правая
рука с маузером на взводе лежала в кармане брезентовой куртки.
Всадник, -- я узнал нашего караванщика, -- осадил лошадь внизу, 
под
нами, что-то кричит. Юдин и Осман ему отвечают. Разговор по-киргизски. Я
по-киргизски не говорю.
Басмачи предлагают нам сдать оружие.
Положение наше: нас трое, 
бежать некуда; прикрытия нет; отстреливаться
нечем: испорченный карабин да два маленьких маузера, из которых бить можно
только в упор. Сзади -- над нами, 
впереди -- по всему гребню террасы
повыеовывались головы бесчисленных басмачей. 
Они ждут. Может быть, 
еще можно
помочь Бойе? Говорю это Юдину. Осман: 
"нас все равно перережут". 
Но выбора
нет. Юдин передает всаднику бесполезный карабин. Маузеры мы не сдаем.
Потрясая над головами карабином, всадник летит назад, 
под ликующий
звериный, 
отовсюду несущийся вой. Банда -- сто, полтораста, двести оголтелых
45