Третьей возможности нет, ибо в Алай 
(даже если там спокойно, 
даже если
мы уверим себя, что там не догонят нас, 
даже если забудем и о том, что из
Алая-то нам уж вовсе некуда будет деться) уйти мы не можем: 
в Алае
непроходимы для вьюков снега, 
и нет там ни пищи, 
ни корма.
К лагерю приближается всадник. Кто это? Беру бинокль: старик в черной
бекеше и черной с козырьком ушанке. Подъезжает. Встревоженные, красные,
плутающие глаза:
Вы слышали?
Да.
Что же вы думаете делать?
Заберем все ценное и двинемся в Суфи-Курган. Как в Ак-Босоге?
Пока спокойно. А где ваши лошади?
6 П. Лукницкий
У нас нет лошадей. 
Мы отправили их неделю назад на пастбище к
Капланкулю. 
Надо узнать, нельзя ли нанять их здесь.
А если теперь их вам не дадут?
Тогда... Ну, тогда... Надо, 
чтоб дали. А сами вы что думаете делать?
Да что же... Больше ведь ничего не придумаешь. Поеду в Суфи-Курган. А
пока -- в кочевку, вон туда, 
в щелку, узнаю насчет лошадей для вас, 
вам и
туда ведь не на чем съездить. Сейчас же вернусь.
Старик Зауэрман, 
районный лесообъезчик, уезжает.
В Памирской экспедиции Академии наук в 1928 году работал киргиз Джирон.
Он бедняк и хороший человек; 
старый знакомый Юдина. 
Джирон живет в кочевке
Ак-Босога, 
за два километра от нас, 
через реку. Посылаем за ним киргиза,
известившего нас о басмачах и спокойно дожидавшегося за палаткой нашего
решения.
Бойе потягивается, встает -- веселый, 
смешливый. 
Коротко сообщаем ему.
—- Да ну? Басмачи? Вы знаете -- меня не надуете. Вот здорово придумали:
басмачи. Ха-ха! Ну что ж, 
им не поздоровится. Я восемьдесят человек
перестреляю. Я же призовой стрелок. Вот так одного, 
вот так другого...
Бойе моется, балаганит, прыгает, шутит.
Пьем чай в большой палатке. Приезжает Зауэрман. Приезжает Джирон.
Коротко сообщают: лошадей нет, но можно достать ишаков и верблюдов. Бойе
видит: 
мы не шутим. 
Сразу присмирел, молчит. Изредка, 
вполголоса: 
"Вот это
номер!", 
"Ни за что б не подумал!", 
"Что ж теперь делать?"
Бойе растерян. У него, как всегда, все чувства наружу. Он не умеет
размышлять про себя.
Собирались мы долго. Ждали верблюдов, 
перебирали вещи, -- часть мы
берем с собой, часть оставляем на хранение Джирону; укладываем, 
связываем во
вьюки. Зауэрман уехал один, 
не захотев дожидаться нас, высказав убеждение,
что его, живущего здесь двадцать лет, не тронет никто, 
и обещав, 
в случае
опасности, 
к нам вернуться. Лагерь кишел понаехавшими с делом и без дела
советчиками, 
любопытными. 
Привели верблюда -- что нам один верблюд?
Час спустя привели второго... Мало! 
Мы ждали. Мне было нечего делать и,
разостлав на траве одеяло, разлегшись на нем, 
я писал подробный дневник за
два дня и закончил его словами:
"10 утра. Вещи сложены. Ждем верблюдов. 
Сами пойдем пешком. 
В рюкзаках
-- все необходимое, 
на всякий случай. Оружие вычищено и смазано, 
кроме
берданки, у которой сломан боек и к которой патронов нет... " Юдин ходил по
лагерю, объяснялся с киргизами, распоряжался. Бойе валялся на траве лицом к
небу, нежась на солнце, 
и зачем-то поднимался на ближайший пригорок, 
я
фотографировал лагерь, 
составлял опись имущества, 
оставляемого Джирону:
42