отрывается от хребтов и плывет, сворачиваясь, 
в прозрачное синее небо. Так
образуются облака.
Тревога
Из-под одеяла -- в морозный воздух палатки. Брр!.. Но Юдина вызывает
какой-то киргиз-пастух. Стуча зубами от холода, 
Юдин торопливо сует ноги в
сапоги, руки -- в рукава альпийской куртки. Выходит. Полог палатки
откидывается, 
и Юдин спокойно, 
тихо и удивительно неожиданно:
—- Никакой паники... Гульча разгромлена басмачами...
Басмачи?
Неожиданное известие, 
сообщенное нам в палатке заезжим
киргизом-кочевником, свидетельствовало о том, что зарубежные империалисты
затеяли новую авантюру. Мы знали, что среди местных жителей -- киргизов Алая
и Памира мы найдем друзей, 
готовых отдать жизнь за советскую власть. 
В
тишине долин мы слышали смелые голоса комсомольцев -- киргизской молодежи,
разоблачавшие на собраниях деятельность всяческих реакционеров. 
Но мы знали
и то, что многие муллы, 
баи, 
бывшие активные басмачи, 
полные ядовитой
ненависти к русским, 
"испортившим их народ", 
к народу, изгнавшему их из
своей среды, 
ко всему живому на свете, притаились до случая в здешних горах,
полны лицемерия и показного смирения. 
Мы знали, 
что они готовы примкнуть к
любой авантюре вновь затеянной их заграничными покровителями. 
Мы понимали,
что в слепой своей ненависти к советскому строю они готовы опять вооружиться
вырытым из-под камней английским оружием и, 
забрав с собой родовые семьи,
сбросить овечьи шкуры и, 
став снова волками, 
примкнуть к той волчьей стае
бандитов, что кинется на нашу территорию из-за рубежа -- из-за той границы,
что тянется в почти неисследованных горах и еще плохо защищена. 
Кинется,
чтобы грабежом возместить былые богатства, чтобы громить мирные верблюжьи
караваны, 
заоблачные аульные кооперативы, убивать и пытать
девушек-комсомолок, изучающих в школах грамоту, резать всех советских людей,
которые попадутся им в руки, -- чтоб не оставалось свидетелей, чтоб некому
было изобличить главарей. А при первой же неудаче -- вразброд, через висячие
ледники, 
сквозь самумные ветры пустынь -- бежать за границу, зная, что от
населения ничего, 
кроме пули
в затылок, 
уже не получишь, 
бежать туда, где власть в руках английской
разведки, 
где еще можно -- и то лишь за золото -- найти укрывателей...
Известие о разгроме Гульчи басмачами было ошеломляющим. 
Однако мы еще
имели время трезво обо всем поразмыслить. 
Мы находились в опасности, 
но
реально еще не представляли ее себе.
Мы оделись. Умылись. Велели Осману кипятить чай. 
Солнце слепило долину
длинными праздничными лучами. 
Мы деловито обсуждали положение: Юдин, 
Осман и
я. Бойе спал, 
и мы не стали его будить. 
В свои девятнадцать лет еще очень
неуравновешенный, 
он мог бы нарушить размеренный ход обсуждения
действительных наших возможностей.
Первая -- оставаться здесь.
Но... ничем не обеспечены мы от внезапного нападения, 
ни ночью ни днем.
С малыми силами никто на нас нападать не станет. А если явится крупная
банда, что сделаем мы, 
обладая лишь двумя карманными пистолетами да одним
стареньким карабином с полусотней патронов? Что будет здесь завтра? Даже
сегодня? Даже через час?
Вторая -- укрыться на погранзаставе Суфи-Курган, 
тридцать пять
километров отсюда.
Это ближайшее и единственное место, где есть вооруженная сила. Застава
находится между Гульчей и нами, 
следовательно, 
басмачи по ту ее сторону. И
если даже пастух, 
поведавший Юдину про разгром Гульчи, врет о спокойствии в
Суфи-Кургане и о свободном проезде туда, все же надо итти на заставу, потому
что, 
появившись там, 
банда неминуемо придет и сюда. Итти на заставу -- есть
риск наскочить на банду. Не итти -- нет шансов на спасение здесь.
41