переутомился, что даже мой собственный адрес мог забыть. Я ехал в Ташкент,
откуда мне предстояло вылететь в Сталинабад, 
чтоб сделать доклад таджикскому
правительству. Оттуда я должен был вернуться в 
Ош и, 
отправив на Памир все
отряды, 
выехать с последним из них сам. 
С моим отъездом в Ташкент экспедиция
для меня началась. 
И она действительно уже началась.
Англичане, создавая первую экспедицию на Чомолунгму (Эверест),
подготовлялись к ней ровно три года, 
но хорошо организовать ее не сумели.
Подготовка бесконечно большей по объему работ Таджикской комплексной
экспедиции продолжалась ровно пять месяцев. Благодаря вниманию к ней
правительства и энергии ее научного руководства организована она была
превосходно.
Летим в Сталинабад. Через полтора часа пути, после посадки в
Самарканде, 
потянул резкий, 
холодный ветер от вечных снегов. 
Мы вплотную
приближались к острозубому, 
сверкающему снежными склонами Иллик-Башу. Через
четыре минуты нетающие снега оказались внизу, 
а перед нами, 
в упор --
ледяная стена, 
и еще через минуту спиралью, 
обжимаемые шершавыми, 
отвесными
скалами, 
мы тянемся вверх, как дым в трубе, -- к свободному воздуху. Нам не
хватает высоты, 
и об этом, отскочив от скал, будто сотней ревущих моторов,
угрожающе гремит эхо... Нам не хватает высоты, 
и целые три минуты мы кажемся
себе маленькими. А потом небо скатывается вниз, 
все плоскости
перемешиваются, 
как в кино, 
когда обрывается лента, и, 
высунув голову из
окна кабины, 
я вижу поползший вниз серебряный склон. Это значит: 
мы начали
переваливать. Дует очень резкий, морозный ветер. Еще две минуты под очень
крутым углом наш "Л-741" карабкается на перевал, 
потом сразу Иллик-Баш
обрывается отвесной, дикой, 
скалистой грядой, 
под нами долина знойного
Ширабада, 
нас качает, и мы ложимся на прямой курс, наперерез горам, 
на
Сталинабад. Через час полета над зубцами хребтов, 
выключив все три мотора,
мы идем на посадку. Поле красных маков встает дыбом, 
но вот колеса уже бегут
по земле и маки сливаются в красное полотнище.
Сталинабад... Сколько раз я бывал в этом городе, 
и всегда все в нем
по-новому. 
Ни улиц старых не узнаю, 
ни целых кварталов. 
Новые дома, 
сады,
проспекты. 
Там, где в тридцатом году я проезжал верхом, 
видно двухэтажное
белое здание. Там, где в тридцать первом году я спал в чайхане, 
сейчас
проходит автобус. Вот только жара в нем всегда неизменная. Впрочем, 
и она
через несколько лет, когда подрастут насаженные повсюду деревья, 
станет,
конечно, 
не так ощутима. 
В тридцатом году я сам, 
как и все приезжавшие в
Сталинабад -- город, только что получивший свое новое гордое название, --
посадил несколько деревьев. Я их не искал сейчас, 
но не сомневаюсь -- они
растут.
Автомобиль мчится по городу -- весь в клубах лессовой пыли. 
Здесь будут
улицы, 
залитые асфальтом, здесь вдоль улиц будут аллеи тенистых деревьев,
здесь пустыри исчезнут, 
а вместо них сомкнутся ряды красивых домов... Сейчас
год 1932-й. Столица Таджикистана -- вся в стройке, вся в будущем, 
но уже и
сейчас она приобрела очертания большого города.
Меня везут в дом отдыха, что устроен в Варзобском ущелье, 
в старинном
кишлаке Варзоб-кала. Там мне предстоит встречаться со всеми людьми, 
с
которыми надо беседовать об экспедиции. Миновав город, 
едем дальше по
сузившейся, 
подступающей к горлу ущелья автомобильной дороге. Это начало
нового автомобильного тракта, который, прорезав два огромных хребта --
Гиссарский и Зеравшанский, 
выйдет напрямую к Ура-Тюбе и далее, через
Урсатьевскую, 
к Ташкенту. Вместо тысячи двухсот километров -- всего двести
восемьдесят. Вместо двух суток пути по железной дороге, 
огибающей эти горы,
всего лишь день автомобильного путешествия. Дорога проложена только на сорок
километров, 
и чем дальше она врезается в горы, 
тем больше тонн аммонала и
динамита нужно на каждый новый километр.
Холмы вырастают в горы, река уже бурлит по камням, 
мы едем ущельем.
32