В московском научном штабе
Шла зима. 
В Ленинграде появился энергичный работник -- Ольга
Александровна Крауш, 
которая раньше работала у А. Е. Ферсмана. 
Заняв
должность второго секретаря экспедиции, 
она с первого же дня вошла 
в 
самую
сердцевину дела и повела его с умом и тактом. Такт был необходим потому, что
в процессе организации иногда возникали мелкие конфликты между научными
работниками -- из-за личных ли отношений, 
из чувства ли неверно понятого
самолюбия, 
или еще по каким-либо неясным для нас причинам. Тот хотел ехать
начальником отряда, 
а его утверждали помощником; 
этот интересовался одним
районом, 
а его посылали в другой, практически гораздо более важный; другой
хотел иметь в караване своего отряда двенадцать лошадей, 
а ему предоставляли
только одиннадцать; четвертый обижался, что, 
выдав ему на руки сметные
деньги на полевые работы, 
мы попридержали, 
опасаясь перерасхода, деньги,
полагавшиеся на камеральную обработку будущих коллекций; пятый... 
Но ведь не
перечислить всех мелочных вопросов, 
для разрешения которых требовался прежде
всего такт.
Дело уже разрослось необычайно. Работать без ежедневного личного
общения с академиками, 
возглавлявшими экспедицию, 
стало невозможно. 
Не
помогали ни мои ежесуточные рапорты, 
ни еженощные телефонные разговоры по
прямому проводу Ленинград -- Москва. 
Пришлось выехать в Москву. 
В Москве, 
в
приютившейся под крылышком Комиссии содействия ученым конторе экспедиции, 
с
утра до ночи шумели и волновались многочисленные сотрудники. Контора эта
походила на штаб времен гражданской войны. Так мы и называли ее -- штабом.
Папки с бумагами, 
карты, 
книги, 
образцы снаряжения загромождали коридор и
комнаты, 
столы, 
диваны и стулья. Научные работники приезжали из Ленинграда и
засиживались здесь до глубокой ночи. 
Ночью на полу расстилался ковер, на
ковре разворачивались
спальные мешки, 
люди забирались в них, 
как на памирских высотах, 
и
спали рядком до утра, 
а проснувшись 
на рассвете, 
вновь ожесточенно
принимались 
за дело.
Приходил альпинист, ведавший заготовкой высокогорного снаряжения, --
сильный и здоровый человек, 
спокойный, 
энергичный, 
выдержанный, 
прекрасный
товарищ. 
Он приносил с собой образцы. Тогда здесь начинались странные дела,
которые очень удивили бы случайно зашедшего, 
неподготовленного, постороннего
зрителя: альпинист снимал с себя элегантный пиджак, 
стягивал
свежевыутюженные брюки, 
облачался в штормовой зеленый костюм, 
в шакельтоны и
начинал проделывать хитроумные махинации, 
скажем, 
с альпийской веревкой.
Потом цеплялся ледорубом за карниз книжного шкафа и повисал на нем.
Развитое, массивное тело альпиниста качалось навесу, и кто-нибудь из нас
тянул его за ноги. Это называлось -- испытанием прочности ледоруба.
На полу расставлялись палатки, 
и мы ползком забирались в низкую, 
так
называемую "шустеровскую", 
сшитую из пропитанного специальным составом
парашютного шелка, -- надо было на себе испытать ее качества.
Однажды вечером явился Плавунец, 
в ту пору еще у нас работавший. Ему
хотелось удостовериться в прекрасном впечатлении нашем от образцов
альпийских ботинок, 
присланных накануне с фабрики. 
Он пришел в неудачный
момент: двое здоровяков -- альпинист и геолог, пробуя все наличные ножи и
даже пилу, 
прилагая все свои силы, 
кряхтя и посмеиваясь, 
силились разрезать
пополам тяжелый ботинок, 
с толстенной -- в палец толщиною -- подошвой.
Плавунец ужаснулся такому святотатству: резать пополам великолепный новый
ботинок!
Но когда ботинок разлетелся, наконец, 
на две половины, 
когда альпинист
и геолог мрачно переглянулись, обнаружив между слоями кожи пластину картона,
Плавунец попытался возможно незаметнее удалиться. 
Он был настигнут жалом
спокойных, 
но весьма язвительных замечаний. 
Подошве полагалось быть только
из кожи. Ботинки "навзрез" оказались недоброкачественными.
В следующей партии обуви никаких дефектов обнаружить уже не удалось.
Однажды утром москвичи, 
проходившие по переулку мимо нашего штаба,
27