динамитом. 
Она на полном скаку лягает другую лошадь, 
та оскорблена, 
и обе
выносятся вперед, растолкав всех лошадей каравана. 
На пути -- телеграфный
столб, 
краешком ящика лошадь за него задевает, вьюк съезжает на сторону,
лошадь 
окончательно перепугана, и... тут уж ничто в мире не может ее
удержать. Она мчится вперед скачками, 
беспрерывно давая козла, динамитные
ящики съезжают набок все больше и больше, 
наконец один из ящиков
вываливается из сдерживающих его пут и с треском падает в узкий арык. Метрах
в сорока дальше летит второй ящик, 
а еще дальше падают два других. Аркан
запутал лошади ноги, 
она подпрыгивает еще разок, 
но другой аркан оказывается
у нее на шее, 
и она, 
вся в пене, 
вздрагивая губами, останавливается.
Караванщики задерживают весь караван и бегут собирать ящики, 
которые, к
счастью, 
оказались слишком прочны для того, чтобы рассыпаться от такой
передряги. Через двадцать минут караван шествует дальше. 
Люди злы и
утомлены.
Через два часа караван выходит из закоулков старого города. Широкая
прямая дорога переваливается с холма на холм. То, что не могли сделать люди,
делает солнце. 
Оно так яростно припекает лошадей, 
что все теряют теперь
охоту носиться и сбрасывать вьюки. 
Люди качаются в седлах, как сонные мухи.
Ремни непривычных винтовок натирают им плечи. У многих ноют растертые ляжки.
Если не порядок, 
то тишина возникает сама собой. Отсель все будет нормально
и благополучно. Завтра все упорядочится, завтра у нас будет превосходное
настроение.
Караван научно-исследовательской экспедиции выступил в поход на Памир.
Наконец в седле... 
(Из записей 1931 года)
Есть особенно торжественные минуты, 
в какие человек почти физически
ощутимо сознает себя на грани двух совершенно различных существований. Когда
караван по пыльной дороге медленно взобрался на первый в пути перевал,
тяжело завьюченные лошади сами остановились, 
словно и в 
них проникло то же
сознание.
Сзади, 
в склон горы, 
в крупы лошадей уперлись красные, 
низко лежащие
над равниной воздушные столбы заката. Я повернулся боком в седле, уперся
рукою в заднюю его луку. Туда, на закат, сбегала к травянистым холмам
лессовая дорога. 
Она терялась вдали, 
в купах засиненных предвечернею дымкой
садов. За ними, 
под невысокой, 
но острой, истаивающей в красном тумане
горой, распростерся покинутый экспедицией город. 
Он казался плоским темным
пятном, 
в котором пробивались белые полоски и точки. Некоторые из них
поблескивали, как осколки красного зеркала. Отдельные купы деревьев, будто
оторвавшись от темного большого пятна, 
синели ближе, 
то здесь, 
то там. 
Это
были маленькие селения -- предместья города. Тона плодородной долины
казались такими нежными и мягкими, 
словно вся природа была одета в чехлы, --
скинуть бы их в парадный день -- и равнина засверкала бы ярким играющим
блеском.
Сзади -- нежнейших тонов равнина, 
заполненная закатом, 
город как
последний форпост привычного культурного быта, 
оставляемого, кажется,
навсегда: улицы, 
дома, 
фабрики, 
конторы, 
столовые, 
кинотеатры, 
автомобили,
извозчики, электричество, 
телефонные провода, магазины, 
киоски, 
библиотеки
-- весь сложный порядок шумного и деятельного человеческого сообщества.
Впереди -- только горы: 
вершины, 
ущелья, 
вспененные бурные реки, 
горные
хребты, 
врезавшиеся в голубое небо острыми снежными пиками. 
И дорога уходит
туда перевитой, 
небрежно брошенной желтою лентой. Впереди -- неизвестность,
долгие месяцы верхового пути, 
никаких населенных пунктов на Восточном
Памире, 
кроме Поста Памирского да редких киргизских кочевий. И только
далеко-далеко за ними, 
в глубочайших ущельях кишлаки Горного Бадахшана. 
И
главное впереди -- особенные скудость, ясность и простота форм жизни,
которые обозначат дни и месяцы каждого двинувшегося туда человека.
Еще вчера -- кипучая организационная деятельность, заботы, хлопоты, 
а
сейчас -- бездонная тишина, 
в которой только мягкий топот копыт, гортанные
понукания караванщиков, 
свист бичей да медлительный перезвон бубенчика под
18