разбить все, рискнувшее оказаться на ее пути: на другую сторону двора, 
за
пролом в саманной стене, за арык, 
на пыльную улицу, туда, где сбились в кучу
другие, 
завьюченные, 
уже бессильные сбросить вьюк, 
уже присмиревшие лошади.
Долетев до них, разом повернув боком, 
тяжело дыша, 
она вдруг всеми копытами
упирается в 
землю и, 
ударившись 
о посторонние вьюки, 
испуганно
останавливается. 
И если вьюк остается цел, 
значит все в порядке, 
и
караванщики, 
как к эшафоту, ведут к горе груза следующую, 
полную подозрений
лошадь.
Вьючные ящики должны быть крепки; потому они оковываются железом и
плотно обшиваются парусиной. А в мягкие вьючные сумы нельзя класть твердых
предметов; даже толстые подошвы альпийской обуви свиваются от удара, как
закрутившийся тополевый листок. А жестяные керосиновые бидоны обжимаются
деревянной клеткой. 
И все-таки все это превращается в прах, 
если бесятся
лошади.
Вот почему я опасливо смотрю на вьючный ящик с необходимым для горных
работ динамитом, когда его взвьючивают на лошадь. 
И вот почему, приказав
везти этот вьюк отдельно от других лошадей, 
я поручаю ее отдельному
караванщику.
Русские рабочие обычно в лошадях понимают мало, 
а многие сотрудники
экспедиции глядят на них и вовсе бессмысленными глазами. Большинство
сотрудников отправляется на Памир в первый раз, 
и некоторые впервые садятся
в седло. Даже заседлать коней не умеют. Но у них воинственный вид, потому
что работа предположена у самой границы, из-за которой всегда возможен налет
басмачей. У всех за плечами торчат винтовки, 
сбоку болтаются наганы, 
а у
иных на животе даже поблескивают жестянкой бутылочные ручные гранаты.
Бывалые участники экспедиции хмуро оглядывают таких новичков, боясь не
басмачей, 
а этого воинства, потому что любой из новичков способен по
неосторожности и неопытности взорвать гранату на собственном животе или
вогнать наганную пулю в круп лошади. 
Но каждый такой всадник мнит себя
похожим, 
по меньшей мере, 
на партизана времен гражданской войны, 
и каждый
уверен в своей превосходной боеспособности. Наконец последняя завьюченная
лошадь, 
звеня тазами и ведрами, как пожарный автомобиль, 
вылетает на улицу.
Потный, 
возбужденный и охрипший, 
я вскакиваю в седло и даю распоряжение
выступать. Тут, решив в последний раз перед Памиром отведать мороженого,
один из коллекторов, одетый в алую фланелевую рубаху-ковбойку и бархатные
оливковые
шаровары, устремляет своего конягу к будке мороженщика, 
красующейся на
краю улицы, 
среди тополей. Коллектор этот, минуту назад не знавший, 
с какой
стороны подойти к седлу, нечаянно поднимает коня в галоп. Заждавшийся конь
рвется так, 
что коллектор, 
едва не вылетев из седла, 
вцепляется руками в
луку, 
а его осетинская широкополая шляпа съезжает с затылка и никнет на
своем ремешке у шеи.
—- Держи коня!.. Держи!.. -- яростно кричу я, 
но, 
поняв, что коллектор
не властен справиться с конем, 
вылетаю вперед и, 
настигнув коллектора,
хватаю за повод его коня.
Подбегает караванщик и ведет коня "храброго джигита" в поводу.
Караванщик ничему не удивляется и даже не позволяет себе улыбнуться. Караван
вытягивается, идет вниз по улице. Лошади, 
еще не привыкшие к вьюку,
бросаются в стороны и разбегаются. Караванщики, ругаясь, гоняются за ними,
тщетно стараясь наладить порядок.
Улица ведет к мосту через пенную Ак-Буру. За мостом -- базарчик, 
на
котором мелочные торговцы урюком и черешней состязаются с горланящими
лепешечниками в зазывании покупателей. Однако и те и другие умолкают, когда
караван проходит мимо разгульной ордой. А посетители чайханы, 
бросив свой
дымящийся кок-чай, толпятся у дверей и окон. Собаки визжат и лают.
Сразу за базаром, 
на узкой улице как с цепи срывается лошадь, 
груженная
17