другая в клочья изорвет о ближайшее дерево мешки с рисом, 
потому что ей не
нравится тугое поскрипывание риса в мешке, 
но ничего не имеет против мешков
с мукой... Словом, 
только к тридцати пяти -- сорока годам караванщик
научается с первого взгляда определять все самые затаенные черты лошадиных
характеров и узнает все премудрости водительства караванов.
Поэтому нет каравана без старшего караванщика -- караванбаши, что
значит на русском языке "глава каравана". Поэтому лучшие, 
опытнейшие
караванбаши славятся на всю Среднюю Азию.
Поэтому никогда не надо ничего советовать караванбаши в его деле, 
если
нет желанья испортить груз, загубить лошадей и прослыть навсегда невеждой и
глупцом среди всего племени караванщиков.
Зато честный и опытный караванбаши может провести караван за тысячи
километров по труднейшим горным тропинкам, 
по безводью и бездорожью, через
гигантские перевалы, 
провести так, 
что к последнему дню путешествия лошади
будут веселы, 
и резвы, 
и сыты и можно будет гордиться их развитой
мускулатурой, дыханием, 
поставленным, как у певца, 
крепостью копыт,
надлежащей сухостью ног и отличным, 
спокойным нравом.
А груз... Вы можете быть совершенно спокойны: 
ни грамма груза не
убавится в караване, 
если только по вашему приказанию он не будет
расходоваться в пути. 
Ни расписок, 
ни договоров не нужно. Узбеки-караванщики
не любят бумаг. Всякая бумага, 
по их мнению, 
подразумевает взаимное
недоверие. Каравайцик верит на слово и верен своему слову. И берегитесь
изменить слову. Если вы хоть раз изменили ему, лучше никогда вам не ездить
по караванным путям, 
лучше ждать, когда в горах и пустынях блеснут рельсы
железной дороги. 
Вы потеряли доверие караванщиков, 
и вы не можете нанимать
караваны!
Все это я знаю отлично. Поэтому, когда еще затемно на базу экспедиции в
городе Оше является караванбаши Турсун с оравою своих людей, 
я показываю ему
на гору тяжелых мешков, 
ящиков, 
кожаных вьючных сум, 
свертков, бидонов,
сосчитанных, 
перевешанных руками караванщиков, 
распределенных и перевязанных
арканами еще вчера, 
и говорю ему:
-- Ну, Турсун-ака, распоряжайся!.. А я пойду смотреть лошадей.
Лошади только в ночь приведены с пастбища, 
я их еще не видел. Я не мог
их видеть, 
потому что паслись они за много километров от города и выбирал их
из общего табуна специально назначенный человек. 
На лошадях -- вьючные
седла.
Караванщики группируются по трое. 
Один из трех подводит лошадь к грузу,
ставит ее меж двух половин вьюка и держит на коротком поводе. Лошадь тянет
голову вбок, пугливо озирается на лежащий на земле груз, словно пытаясь
определить его природу. Лошадь припрыгивает и дрожит всем телом в лошадиной,
особенной лихорадке. 
Но караванщик стоит, как железный столб, 
и лошадь может
податься только в сторону, 
а никак не вперед, 
не назад. 
По сторонам уже
наклонились над вьюком два других караванщика и, 
подняв груз, 
привалили его
к бокам лошади. 
Они сдавили ее двумя половинками вьюка, и, как в тисках,
лошадь никуда уже не может податься, 
она только похрапывает и нервно поводит
ушами, 
пока караванщики обвивают ее хитросплетеньем арканов. 
Они ухватывают
вьюк за углы и дергают его в разные стороны, 
словно ввинчивая его в
лошадиный бок, 
потом сверху на спину укладывают привьючку и долго притирают
и примащивают ее, чтоб легла она, 
как на спальное ложе. Лошадь превращается
в бочку, и эту бочку обводят последним длинным арканом. Запустив концы
аркана себе за плечи и обернув его вокруг поясницы, 
караванщики упираются
коленом в лошадиный дрожащий бок и отваливаются, кряхтя, натуживаясь до пота
на лбу, так что вены выступают из-под кожи лиловыми выпуклыми жгутами.
Лошадь покряхтывает, выдавливая из себя шипящий, 
протяжный выдох. И,
закрутив узлы, 
караванщики разом, 
стремительно, 
как от падающего камня,
отскакивают в разные стороны, 
потому что бочка становится внезапно
выпущенной пружиной, -- со всех четырех ног рванувшись от них, 
заломив
вспотевшие уши, 
лошадь несется по двору, как тяжелый снаряд, 
чтобы вдребезги
16